Приданое

– Да там картиночки мои, бабушка, отцов подарочек, память! – волновалась Софья, – Раз хлев не сгорел, так они целы должны быть. Вот ведь, как всё получилось, будто нарочно – я накануне с ними на лавке сидела, а после дождик пошёл, я быстренько их в мешочек собрала, да в хлеву в угол и повесила на гвоздичек, а сама в избу побежала. Кабы не это, так и пропали бы они сейчас в огне.

– Вон чо, – покачала головой баба Стеша, – Да, девка, ничего просто так не бывает, значит, нужны они тебе, вот судьба их и сберегла.

– Так я пойду, бабушка?

– Погоди, я с тобой, вместе сходим, а опосля обедать сядем.

Софья взяла бабу Стешу под руку и они вышли из дома. Ноги еле держали Софью, от потрясения она была словно в полусне, голова дурная, но старуха, сама опиравшаяся на палку, крепко придерживала Софью. Запах пожарища стоял на всю улицу. В груди у девушки похолодело.

– Бабушка, – прошептала она, и слезинки градом покатились по её щекам, – Я ничего не помню, что было.

– И хорошо, – подхватилась старуха, и погладила её горячо по спине, – И не надо, это память, человека жалеючи, так делает. Потом, может, и вспомнишь что, а нет – и ни к чему. Тут вчерась, ой, что творилось. Шум, гам, огнище! Перепугался народ, все сбежались, давай воду из колодца черпать, да избу заливать, только где там… Это ж надо, диво какое, и как оно так вспыхнуло-то разом? Ровно свечка. Как же так вышло, девонька?

– Не знаю, бабушка, – Софья прикасалась руками к ещё тёплым, обгорелым, чёрным брёвнам, что лежали на земле, будто раскрытые рёбра раскуроченной, разверзнутой избы, чьё нутро вспороли, надругались над телом её, уничтожили…

Старуха ходила следом за ней, переживая, чтобы та не упала, запнувшись на пожарище о раскиданные всюду обломки домашней утвари.

Софья подошла к печи, обняла её, зарыдала.

– Миленькая ты моя, – вздохнула старуха, сама утирая слёзы, – Пойдём, пойдём домой.

– Нет у меня теперь дома, бабушка.

– Как это нет? А мы с дедом на что? Мы одни живём, места у нас хоть немного, да на тебя хватит. У нас станешь жить.

Софья обратила к старухе взгляд невидящих глаз, и вдруг поняла, что она видит её силуэт очень чётко, но вот только лица и одежды не различает, а в остальном всё-всё видит. Она вздрогнула, встряхнула головой, и тут же всё кругом вновь потемнело. Софья выдохнула и прижала руку к груди, в которой взволнованно колотилось сердце – показалось.

– Спасибо, баба Стеша, я… Я останусь, если вы позволите, у вас.

– Вот и правильно, – кивнула старуха, – Не надо тебе к Устинье.

Она осеклась.

– Ой, прости, что-то я болтаю лишка…

Старуха малость постояла, а после, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, произнесла:"

"– Скажу всё же, коль уж начала, чего там.