Дитя прибоя

Десятник Анкутан Колхайн за время своей службы повидал всякое, поэтому приказ департамента тайной стражи – перекрыть урочище – воспринял философски. Надо? Значит перекроем. В этой сотне он прослужил всю сознательную жизнь и, пройдя десятки пограничных стычек, всё чаще начал задумываться о будущем.

Выше среднего роста, широкоплечий, мускулистый, украшенный полудюжиной шрамов, в том числе и на лице, десятник являл собой колоритное зрелище. Матёрый мужик, которому сам чёрт не брат, способный голыми руками свернуть в бараний рог любого противника и прочесть следы трёхдневной давности. Но время неумолимо. Рано или поздно придёт пора, когда ему перед строем вручат именное оружие, кошель с парой серебрушек и грамоту, подписанную его императорским величеством. И всё.

А дальше – гуляй, десятник. Живи, как сумеешь. И именно это будущее пугало его больше всего. Он родился в глухой деревне и записался в армию, едва дождавшись подходящего возраста. Жить всю жизнь так, как прожили его родители, десятник не хотел. Барон, на землях которого жила его семья, славился самодурством и жадностью. Дошло даже до того, что он восстановил в своём уделе право первой ночи, прямо заявив, что от императора запрета на данное право не поступало.

Поэтому как только в деревенской харчевне появился армейский рекрутёр с десятком вооруженных ветеранов, Анкутан прямым ходом отправился к отцу просить благословения на уход в армию. Старик отлично понимал, что не с характером сына кланяться местному барону, вздохнул и благословение дал. Мать, понимая то же самое, что понимал отец, поплакала, но пирогов в дорогу напекла. И с тех пор, Анкутан служил. Служил империи, отдавая службе всего себя. Пока родители были живы, он регулярно отправлял домой часть своего жалованья, а когда родителей не стало – начал помогать младшей сестре.

Но прошло время, дети сестры выросли, сами стали родителями, а Анкутан всё так же служил. И вот теперь настал и его черёд задуматься о том, что будет дальше. В родительском доме уже давно живут другие люди. У сестры свой дом и свои заботы. А куда после отставки деваться ему? Тяги к работе на земле он не испытывал никакой. Бродить всю оставшуюся жизнь с караванной охраной – тоже бессмысленно. Рано или поздно словишь пулю от разбойников и окажешься брошенным в первом попавшемся селе, потому что не можешь продолжать путь по ранению, а караван не может задерживаться."

"Лучший выход – наняться в личную охрану к какому-нибудь аристократу, но где его искать? Обуреваемый такими мыслями, десятник обходил посты, как вдруг услышал разговор двух егерей у костра. Одна фраза заставила его навострить уши и замереть за деревом, подслушивая чужой разговор.