Предатель. В горе и радости (СИ)

Мне любопытно.

Поэтому я принимаю из руки Пастухова серебряную фляжку и делаю смелый глоток, который сжигает во рту нахуй все.

— Твою… мать…

Сквозь кашель делаю судорожный вдох, и носоглотку плавят ядовитые пары.

— Охуеть…

Слезы из глаз, и я занюхиваю домашний самогончик рукавом пиджака.

— А ну, дай сюда.

Пастухов отнимает фляжку и прикладывается к горлышку, а после смотрит на меня и начинает идти красными пятнами.

Очень старается не закашлять, но из уголков глаз текут слезы.

— Выдыхай, Пастух, — хрипло бубню в локтевой сгиб.

— Это пиздец, — сипит он, и у него краснеют уже и уши, — я же говорю…искусство... пробирает до печенок…

А после кашляет, тяжело дышит и опирается о стол, выдыхая через рот:

— Ты жене только не говори, — сглатывает, — она мне сказала… сказала о фотографиях… — смотрит на меня. — Ты только не барагозь. Я сам полез к ней, Гордей. И зря… Некоторые вещи о мертвых лучше не знать… А ей надо было хоть кому-то выговориться… А сейчас ты же в курсе, да?

Должен ли я сейчас испытывать гнев за то, что Ляля слила Пастухову информацию о том, что папаша мой — извращенец. Это ведь не для посторонних людей.

— Гнида он, — отвечаю я. — Больше мне нечего сказать.

Гнева я не чувствую к Ляле. Лишь сожаление, что она прожила первый удар одна, а я в это спал пьяный и пускал слюни.

— Да уж, — Юра задумчиво закручивает крышку фляжки, — светлая печаль по потере нынче привилегия. И любовнице твоей сисястой можно посочувствовать… Похороны, папа-гнида смешали все карты…

Косится на меня, ожидая реакции, а я в ответ тяжело вздыхаю и приподнимаю брови.

— Не любовница, что ли?

Молчу, а Пастухов прячет фляжку в карман.

— Ты издеваешься? — зло интересуется он.

— Что?

— Ты еще спрашиваешь?

— Да, я спрашиваю.

— У меня слов нет, — разочарованно бьет ладонями по бедрам, — я тебя ночью и так, и эдак… Выводил на откровенные разговоры, вопросики каверзные задавал, всячески подталкивал к тому, чтобы ты проболтался, а ты… пьяный вдрызг и ни в чем не признавался! За нос меня водил! И ведь сейчас тоже ничего конкретного не говоришь.

— Вот тебе конкретика, — прямо смотрю на него, — самогон твой пить невозможно.

— Да в жопу тебя, — Пастухов отмахивается и шагает прочь к двери, — разведется с тобой твоя Лиля и не пожалею, — оглядывается и сканирует меня на реакцию. —

Развод.

Точно. Я же все вел к тому, чтобы развестись, ведь я был в браке для жены никем. Стал ли я сейчас хоть немного важен для нее?

Или уже поздно? Я так и останусь ничтожеством, подростком и слабаком?

— Да е-мае, — Юра кривится и возвращается к столу, выуживая из кармана пиджака фляжку с самогоном, — давай еще глотнем моей отравы.

Глава 51.