Предатель. В горе и радости (СИ)

— нет… он не мог… как же так… нет… что за глупости…

— Но он мог, — теперь я разворачиваюсь к маме с кривой улыбкой. — Спасибо ему, что у него хватило ума или принципов, чтобы не насиловать меня… Хотя я думаю, что у него была фишка такая. Подглядывать, следить…

— Хватит, — мама поднимает ладонь в защитном жесте и встает.

Прикрывает рот пальцами, передергивает плечами и судорожно выдыхает.

— Вот, что изменилось за эти часы, — шевелю пальцами на ногах, разгоняя кровь. — Его смерть изменила все.

— Нет, — повторяет мама.

А папа продолжает смотреть на меня и не моргает. Сначала он побледнел, а теперь идет красными пятнами гнева:

— Я бы заметил… я бы понял…

— Что-то начал понимать лишь Гордей, — переплетаю пальцы в замок на коленях. — Только он, а мы? А я? — перевожу взгляд на отца. — Я тоже ничего не понимала.

По дорожке среди цветущих кустов к нам размашисто и уверенно шагает Гордей. Поправляет ворот, провожает взглядом воробья, который пролетает над его головой и похрустывает мелкой белой галькой.

— Я бы попросил оставить нас, — поднимается на ступеньки беседки. — И все, что было сказано моей женой, не стоит знать моей маме. Пока не стоит. Она все равно не поверит и не поймет.

Глава 56. Как ты будешь на меня ругаться?

Гордей поднимается в беседку, отступает с прохода и молча ждет, когда мои родители оставят нас.

Они тушуются под его прямым взглядом и спешно, суетливой уходят. Несколько шагов от беседки, и они оглядываются.

Вот теперь я вижу в их глазах запоздалый страх за меня. Они верят мне. Они же понимают, что я бы не стала врать в подобных гадких вещах, потому что выгоды для меня — никакой."

"Я киваю маме и папе. Даю знак, что я в порядке. Что я сейчас в безопасности и что теперь можно сделать выводы, но не бояться.

Смотрю в их спины. Держатся за руки. Я думаю, что их ждут долгие часы недоуменного молчания, прежде чем они решат… если решат обсудить мои слова.

Возможно, они больше не поднимут эту тему. Потому что здоровому и адекватному человеку не захочется вновь касаться этой мерзости. И, в любом случае, уже ничего не исправить.

Гордей садится рядом на деревянную скамью и достает пачку сигарет.

— Как ты понял, что я сказала родителям правду? — едва слышно спрашиваю я.

— По их лицам, — вытягивает из пачки сигарету и сует ее в зубы, обреченно глядя на дом, — мама отказывается переезжать.

— Ну, ее можно понять…

— Как и любого из нас, — щелкает зажигалкой и сосредоточенно прикуривает сигареты от маленького оранжевого огонька, задумчиво прищурившись.

Я уже не кашляю от дыма.

Неужели привыкла?

Однако я все же говорю:

— Гор, может…

Он будто считывает мои мысли. Выдыхает дым, глядя на тлеющий кончик сигареты, и говорит:

— Последняя, — переводит на меня взгляд.