Предатель Ты врал мне годами (СИ)

Обиженные, злые, но рядом и хотят узнать, что у него сейчас в душе.

А репутация...

Да кому из нас сейчас до нее дело? Каждому из нас сейчас больно и муторно и беспокоимся мы не о посторонних людях и возможных сплетнях, а друг о друге.

Молчание Богдана длится несколько долгих минут, но он все же хрипло и глухо отвечает:

— Мне больно.

Глава 60. Будь моим сердцем

— Мне больно, — признаюсь я, и за этой болью я не могу определить четкие эмоции и чувства.

Мне больно до отчаяния и до желания сбежать от Любы и наших детей на край света, чтобы больше не видеть их глаз, в которых много тоски, разочарования и любви.

Надрывной любви ко мне.

Мне было бы проще, если бы они ненавидели меня и видели во мне только лжеца и мерзавца.

Агрессия и злость меня бы не пробила, но эта отчаянная любовь, которую решительно обнажила в себе и в наших детях Люба, полоснула меня глубоко и до самых костей.

Потому что над любовью у меня нет власти

Нет контроля.

У меня есть контроль только во лжи и жестокости. Врать, подчинять, откупаться и угрожать легко, а любить и быть честным — сложно. Так сложно, что кажется невозможным для меня, но Люба поверила, что я могу быть другим.

— Мне больно и стыдно, — выдыхаю и и закрываю глаза, — и я хочу сбежать от вас.

В мою глотку будто засунули раскаленный кусок стали, который я никак не могу сглотнуть.

И Люба права. Доминика — моя вина, которую один я был не в силах вынести, и мне помогли.

Помогли из-за любви.

— Если хочешь сбежать, то беги! — Света повышает голос.

— Не могу, — честно отвечаю и держу взгляд Светы, — потому что не хочу терять вас. Без вас кем я буду?

— Козлом, — шипит Света.

— Он и так козел, — замечает Аркаша.

— Другим козлом, — цедит сквозь зубы Света и всхлипывает, — тем козлом, которого я папой не назову.

— Я бы хотел, чтобы у нас все было иначе, — я переплетаю пальцы между собой в замок на столешнице, — но мне не изменить прошлого, а с будущим... — усмехаюсь, — я растерян.

Перевожу взгляд на Любу, которая тоже смотрит на меня:

— Ты его определяешь, — слабо улыбаюсь, — ты определяешь наше будущее.

Сколько же в моей жены силы и веры в светлое и хорошее, и без ее решительности и бесстрашия перед Доминикой, меня бы не ждало освобождение.

Да.

Она меня освободила от лжи, с которой я за все эти годы сросся в одно целое, и если бы не Люба, то я бы предпочел дальше лгать нашим детям.

Я бы нашел путь заткнуть Доминику и ее мать, но Люба отказалась мне подыгрывать в желании раскрыть Аркаше и Свете правду, в которой не стала накручивать ненависть и обиду."

"Я бы так не смог, а Люба за всем моим обманом, эгоизмом, истериками пятнадцатилетней девочки и манипуляциями Кристины смогла увидеть детское одиночество.

Трагедию ребенка, которого никто не любил.