Ученица. Предать, чтобы обрести себя

 – Он считает врачей агентами правительственного заговора.

– Это осложняет ситуацию.

С прямолинейностью бульдозера я написала реферат о влиянии биполярного расстройства родителей на детей. Статья получилась жестокой и обвинительной. Я писала, что дети таких родителей подвергаются двойному риску. Во-первых, они генетически предрасположены к подобному психическому заболеванию, и, во‑вторых, живут в ситуации стресса, поскольку родители не могут правильно исполнять свои обязанности по отношению к детям.

Я узнала о нейротрансмиттерах и их влиянии на химию мозга. Я поняла, что болезнь – это не выбор человека. Это знание могло бы внушить мне сочувствие к отцу, но я испытывала только гнев. Это мы заплатили за все. Мама. Люк. Шон. Мы получали синяки и порезы, мы теряли сознание, наши ноги горели, наши головы были пробиты. Мы жили в состоянии тревоги, постоянного террора. Наш мозг захлестывал кортизол, потому что мы знали: такое может случиться в любую минуту. Отец всегда ставил веру превыше безопасности. Он считал правым только себя и верил только себе – после первой аварии, после второй, после моей травмы, после пожара, после падения Шона с палеты. Это мы платили за все.

Я сдала реферат и отправилась в Олений пик. Пробыла дома меньше часа, прежде чем появился отец. Мы сразу же начали ссориться. Он сказал, что я должна ему за машину. Ему стоило лишь упомянуть об этом, как у меня началась истерика. Впервые в жизни я кричала на отца – не из-за машины, а из-за Уиверов. Ярость захлестнула меня. Я уже выкрикивала не слова, а какие-то нечленораздельные звуки. Почему ты такой? Почему ты так к нам относился? Почему ты сражался с придуманными монстрами, но ничего не делал, чтобы победить чудовищ в собственном доме?

Отец смотрел на меня с изумлением. У него дергались губы, руки безвольно обвисли. Он словно пытался поднять руку, что-то сделать, но не мог. Я никогда не видела его таким беспомощным со времени первой аварии, когда он сидел рядом с нашей изуродованной машиной и смотрел, как на глазах распухает мамино лицо. Тогда он не мог к ней даже прикоснуться, потому что на машину упали электрические провода.

От стыда или гнева я сбежала из дома. Я ехала до университета без остановки. Отец позвонил через несколько часов. Я не ответила. Истерика не помогла, может быть, поможет молчание.

Когда семестр окончился, я осталась в Юте. Впервые я не вернулась на лето в Олений пик. Я не разговаривала с отцом, даже по телефону. Это отчуждение не было формальным: мне просто не хотелось ни видеть его, ни слышать его голос. И я не слышала.

Я решила провести эксперимент с нормальной жизнью. Девятнадцать лет я жила так, как хотел мой отец. Теперь я решила попробовать что-то другое.