Ученица. Предать, чтобы обрести себя

Через два часа отец отгородил половину кухни фанерными щитами. Филин прожил у нас несколько недель, а мы ловили для него мышей. Иногда он их не съедал. Убрать тушки мы не могли. Запах смерти был сильным и отвратительным. Входя на кухню, мы словно получали удар под дых.

Филин беспокоился все больше. Когда он начал отказываться от еды, мы открыли черный ход и выпустили его. Птица не излечилась полностью, но отец сказал, что на горе ему будет лучше, чем у нас. Он был для нас чужим. И научить его быть своим мы не могли.

Я хотела рассказать кому-нибудь, что провалила экзамен, но что-то не позволяло мне звонить Тайлеру. Может быть, мне было стыдно. А может быть, я не хотела его тревожить, он готовился стать отцом. Со своей женой Стефани он познакомился в Пердью, и они быстро поженились. Она ничего не знала о его семье. Мне казалось, что новая жизнь – и новая семья – нравилась Тайлеру больше, чем старая.

Я позвонила домой. Трубку снял отец. Мама была на родах, когда мигрени прекратились, она стала чаще заниматься повивальным делом.

– Когда вернется мама? – спросила я.

– Не знаю, – ответил отец. – С тем же успехом могла бы спросить у Господа. Это Он решает. – Он хмыкнул, потом спросил: – Как учеба?

Не помню, просили ли нас оценить «Юдифь и Олоферна», но если бы это было так, я описала бы свои впечатления: спокойное выражение лица девушки никак не соответствовало моему опыту забоя кур.

Мы с отцом не разговаривали со времени инцидента с видеомагнитофоном. Я чувствовала, что он пытается меня поддержать, но не могла признаться, что провалила экзамен. Мне хотелось сказать ему, что все хорошо. Я даже представила, как говорю это.

Но вместо этого я сказала:

– Неважно. Я не представляла, что будет так тяжело.

Наступила пауза. Я буквально видела, как каменеет лицо отца. Я ждала резкого ответа, но он тихо произнес:

– Все будет хорошо, дорогая.

– Не будет, – ответила я. – Я не смогу получить стипендию. Мне даже экзамены не сдать. – Голос у меня задрожал.

– Не будет стипендии, ну и пусть, – сказал отец. – Может быть, я смогу помочь тебе деньгами. Мы подумаем… Просто будь счастлива, хорошо?

– Хорошо, – согласилась я.

– Если хочешь, приезжай домой.

Я повесила трубку, не в силах понять, что это было. Я знала, что это продлится недолго, наш следующий разговор будет совсем другим, нежность этого момента забудется, а на первый план выйдет наша бесконечная борьба. Но в тот вечер отец хотел помочь. И это было важно.

В марте у нас был второй экзамен по западному искусству. На этот раз я приготовила себе карточки. Часами запоминала написание незнакомых имен, преимущественно французских (теперь я понимала, что Франция – это часть Европы). Жан-Луи Давид, Франсуа Буше… Произнести эти имена я не могла, но уже могла написать.