Правила обманутой жены

Шо тебе за искусство, если у тебя есть я? Хочешь, я буду улыбаться, как Мона в Лизе? Тебе нужно отмывать гешефты? Я до тебя имею предложение. Моня — мой первый муж таки понимает в колбасных обрезках. Это был единственный еврей в истории, которого выперли из Израиля за денежные аферы. И это среди евреев!

— Это как? — шепотом спросила Надя.

— Ха! Он приделал ноги свитку священной книги Торы в иерусалимской синагоге. Смалевал с этого свитка фуфел, то есть фальшивую копию. Причем выглядел этот фуфел так, шо бог задумался: а ту ли книгу он дал евреям? Подлинник Моня толкнул за дикие бабки в заграницу. А фуфел за большие бабки продал той же синагоге. Пока они разбирались что к чему, Моня уже успел заныкать все деньги. Обычно в такой ситуации полиция и налоговая сразу дают запрет на выезд всем службам израильского аэропорта, шобы такого махера, то есть дельца не выпускать из страны, пока он не возвернёт бабки в зад. С Моней было таки афаркет, то есть наоборот: его под усиленной охраной привезли в аэропорт, кинули в самолет и махали платочком, пока его самолет не взлетел. А потом еще обыскали все туалеты на случай, если Моня успел сойти на взлете. А вся та синагога в Иерусалиме в полном составе стала антисемитами. Они теперь бегают по всему Израилю с криками: «Бей евреев, спасай иудаизм!» Так шо тебе, моя импортозамещенная Кутунья, Моня нарисует такой халоймес, то есть, легенду, шо твои деньги будут белее, чем стиральный порошок «Тайд». Потому шо он сейчас сидит на Каймановых Островах и как раз этим и занимается для разных там Абрамовичей и прочих жирных карасей.

За столиком воцарилось молчание. Мамикон думал, опустив голову. Платон продолжал закрывать собой Надю, которая тихо всхлипывала от страха. Чумной Доктор на нервной почве начал отщипывать кусочки от хрустящей брускетты, роняя крошки на пол.

— Не колупай хлеб, босяк! — строго приказала Соломоновна и хлопнула его по руке. — Какая мама воспитала такого поца?

Чумной Доктор осторожно отодвинулся от нее вместе со стулом.

— Ну? — нетерпеливо спросила Соломоновна. — Шо ты молчишь, как рыба об лёд? Мы таки будем гасить свет и выносить мебель? Или сделаем «Интернационал»?

— При чем здесь «Интернационал»? — спросил Мамикон.

— При том, шо вставай, проклятьем заклеймённый, — Соломоновна положила руку на его бедра.

— Ладно, — кивнул Мамикон. — Твоя взяла, любовь моя. Путь живет!

— Вот и хорошо! Я всегда тебя держала за умного. А теперь пожмите друг другу руки, — обрадовалась Соломоновна.

— Это лишнее, — подал голос Платон.

— Я ему кое-что другое пожму, — пробурчал Мамикон.

— Шкильда, ты таки отомрешь или будешь мне валяться с открытым ртом, как Ленин у мавзолее? Я тут строю пис во всем писе, а ты мне не помогаешь, — возмутилась Соломоновна.