Правила обманутой жены

Дома Соломоновна сначала напоила меня чаем с медом, а потом насильно накормила бутербродами с красной икрой.

— Ешь молча, я тебе сказала! И по системе быкицер, то есть быстро. Как чувствовала: оставила в холодильнике икру и не доела. Это наследство от генерала. Он ее здесь метал.

— Что значит: наследство? — я попыталась положить бутерброд на тарелку, но Соломоновна схватила меня за руку и силой всунула бутерброд мне в рот.

— Только не говори мне, что ты с ним рассталась, Виола! Я как раз приехала просить у него помощи, — с набитым ртом промычала я.

— Шкильда, я тебя, конечно, уматерила. В том смысле, шо ты мне дочь. Но у мине такое впечатление, шо где-то я что-то недоглядела. И ты мне родная по крови. Потому что у тебя таки еврейское счастье! С этим счастьем можно спокойно и постепенно прыгать с крыши — в жизни не разобьёшься. Я с генералом рассталась как раз вчера. Он, конечно, мущинка солидный. Вежливый до поноса. И у него гелд, то есть, деньги, сильно жмет карман. Но ты ж знаешь, шкильда, шо я всегда заранее рассматриваю тазобедренную композицию. Так она у него смотрелась таки хорошо, когда он был одет. Но кто ж знал, шо его флейта без футляру совершено расстроена и давно трэснула? Вместо того, шобы мне исполнять симфонию Моцарта, или в крайнем случае «Семь сорок», он мне на этой флейте сыграл кадиш, то есть поминальную молитву.

— То есть, он вообще… никак? — осторожно поинтересовалась я.

— А я за шо? — она возмущенно закатила глаза. — Вместо мощного аккорда мы репетировали гаммы одной рукой и в полдыхания. Лови ушами моих слов: в нашей синагоге давно не было такого шмона, как он устроил мне. А у меня же темперамент! Мне же нужен мущинка, а не пара пустяков.

— Ну все, тогда выхода нет вообще, — на меня накатила такая усталость, что не было сил даже плакать.

Я наклонилась и ткнулась лбом в стол.

— Па-да-жжи, шкильда, не гони волну! Это еще не шторм. Я знаю, к кому бечь впереди тротуара. К армянскому Кутуньо.

— Ничего ты не знаешь, Виолочка. Не могу я к нему обратиться.

Я рассказала ей все: и про поездку в Сочи, и про Димона, и про Адель.

Соломоновна хваталась за голову, кричала, плакала и нервно подбрасывала грудь, ухватившись за нее обеими руками. Когда я замолчала, она сказала:

— Так, я знаю, шо делать. Давай мне телефон Мамикона. Ты к нему обратиться не можешь, а я таки да. Ты помнишь, за шо я тебе сказала среди там, на выставке? Если он тебе не нужен, так его возьму я.

Как мне сказать Виоле, что если Мамикон запал на меня, то, возможно, не захочет быть с ней? Но она сразу поняла, о чем речь, и усмехнулась:

— Ха! Я тебя умоляю! Скажи мне, шо делает голодный человек, когда у него на глазах съели всю жареную курвицу? Так я имею тебе сказать: он грызет косточки. Так было с тобой и со мной.