Правила бунта

Там же валяется рубашка — та, в которой он был вчера. Боже, как жалко, что я знаю это. Она свернута в тугой комок, как будто Дэш намеренно скомкал дорогую ткань и швырнул ее на пол.

Вид из его окон снова представляет собой полотно из черного и серого — жуткие тени, которые намекают на полог деревьев и линию горы, поднимающуюся вдалеке.

Так же, как и в первый раз, когда я пришла сюда, меня тянет к прекрасному пианино в углу комнаты. Объекты, которые больше всего захватывают наши сердца, отзываются эхом о нас в наше отсутствие. Когда я вижу гладкие черно-белые клавиши и скамейку с потертым оранжевым блокнотом на ней, небрежно лежащем на ней, как будто Дэш оторвался от своей композиции и в спешке покинул комнату, каждое воспоминание о Дэше нападает на меня, настолько подавляя, что у меня подгибаются ноги.

Дэш, стоящий среди надгробий на кладбище Вульф-Холла с восемью могилами, злой и расстроенный…

Дэш, сидящий в серебристом луче света в оркестровой комнате, склонив голову, закрыв глаза, его пальцы порхающие по клавишам, когда он играет...

Дэш в обсерватории, его пальцы запутались в чужих волосах…

Я вздрагиваю от этого последнего образа, отшатываясь от яркого укола печали, который сопровождает его. Как? Как он мог это сделать? Я знаю, что из всех возможностей и вероятностей, которые могли развернуться для нас в будущем, вполне вероятно, что он мог облажаться. Жестокая репутация Дэша и последствия, которые он обещал мне, когда мы впервые заговорили, подготовили меня к этому. Но я посмотрела ему в глаза и увидела в них правду. Истину, которая перечеркнула все остальное.

Он не лгал, когда говорил, что любит меня. И поклялся, что никогда не причинит мне вреда. Я поверила этим словам, потому что они были фактом. Так что же произошло? Что изменилось? Что заставило его сделать что-то такое подлое и обидное? Это... это просто не имеет смысла.

Слезы текут по моим щекам, когда я подхожу к пианино. У меня болит душа. Она уже несколько месяцев пульсирует от вопросов, которые я не могу задать, которые не буду задавать, потому что они причиняют слишком сильную боль, даже всплывая в моей собственной голове.

Пробегаю пальцами по беспорядочным стопкам нот, изучая нацарапанные Дэшилом пометки на полях. Он всегда гораздо лучше умел общаться на этом элегантном языке, чем на своем родном. Глядя на множество нот, названия которых даже толком не помню, я ловлю себя на том, что жалею, что не уделяла больше внимания урокам музыки. Жаль, что я не могу прочитать смысл каждой полоски углерода, оставшейся от его карандаша, и услышать красоту музыки, которую он создал.

Мой взгляд застывает, отказываясь смотреть куда-либо еще, когда я вижу название, написанное Дэшем на нотном листе, который лежит на самом верху стопки. Я даже моргнуть не смею.