Правила бунта

В Нью-Гэмпшире, возможно, и наступает весна, но академия, расположенная на вершине горы посреди национального парка, оттаивает чуть дольше, чем весь остальной штат. Я прижимаю к груди чашку с кофе навынос, используя его тепло, чтобы отогнать утренний холод.

Я не новичок в правилах, привыкла жить по ним. Но есть правила, которые иногда можно преступить, и правила, которые можно нарушить. В Вульф-Холле строго следят за тем, чтобы ученики оставались на территории академии в течение недели. В выходные нам разрешено бродить по Маунтин-Лейкс, городку у подножия горы, на которой мы живем. Но с понедельника по пятницу мы должны оставаться на месте, где нас могут видеть преподаватели.

Однако наш тайный спуск с холма на «Гелендвагене» Мары обычно не замечается. Любой преподаватель, проснувшийся достаточно рано, чтобы застать нас выезжающих со студенческой парковки, обычно ничего не говорит. Отказ от кофеина — гарантия того, что мы будем ворчать до полудня, а они скорее закроют глаза на наши отлучки, чем смирятся с этим.

— Нет, останусь здесь, — говорю я. — Мой младший брат — настоящий кошмар. В Уичите я не смогу выполнить ни одного задания.

— Господи Иисусе, как холодно. — Мара берет меня под руку и тянет, заставляя идти быстрее. Гравий хрустит под подошвами наших кроссовок. — Весенние каникулы — это не выполнение заданий, а чрезмерная выпивка и поцелуи с незнакомцами где-нибудь на пляже. Ты разве не читала руководство?

— Какое руководство?

Мара подмигивает мне.

Мара ведет беззаботную жизнь. Как и большинство студентов Вульф-Холла, она никогда ни в чем не нуждалась. Пони, няни, лыжные прогулки, частные репетиторы — все, что она когда-либо хотела, было преподнесено ей на серебряном блюде. По ее мнению, Вульф-Холл — это самое скучное, самое заброшенное место на земле.

— Звучит как название бестселлера, — говорю я.

Ее вымышленное руководство — это такая вещь, которую дети, откуда я родом, берут у кассового аппарата и листают, фантазируя о жизни, которую никогда не смогут себе позволить.

— Ты должна поехать со мной в Лос-Анджелес, — говорит Мара. — Я не собираюсь возвращаться в Нью-Йорк. Я серьезно. Джемима беременна. Сейчас с ними можно говорить только о ребенке. Малыш это. Малыш то. Они ведут себя так, будто залет моей сестры — самое волнующее событие в мире. И не понимают, что как только появиться этот ребенок, начнется детское дерьмо, детская рвота, детский крик. Клянусь богом, я не поменяю ни одного подгузника.

— Да. Младенцы хуже всего.

— Ты меня понимаешь. Тебе ведь было лет двенадцать, когда родился Маркус? Держу пари, ты все еще травмирована морем дерьма.

Маркус — мой младший брат.

Мы доходим до ступенек, ведущих ко входу в академию.