Повешенный (СИ)

Видимо из мелкопоместных дворян, поскольку лиц мещанского сословия в жандармский корпус вроде бы не берут. Или я что-то путаю?

Нам наконец, принесли наши пожитки из камеры, позволили одеться потеплее и вывели нас во внутренний двор тюрьмы. Там уже стояло две кареты на полозьях, рядом гарцевали всадники. Нас усадили в первую карету, рядом попытались сесть солдаты с примкнутыми к ружьям штыками. Увы, карета была невысока — пришлось штыки отстегивать. Если она и была утеплена, то совсем плохо. Задувало в нее безбожно. Впрочем, жаровня в ногах давала какое-никакое тепло и над ней можно было погреть замерзшие руки.

В маленькое окошко нам смотреть разрешили, но только после выезда за городскую черту. Как выехали из центра Петрополя, выглянуло солнышко, развиднелось. Голубое небо и бескрайние заснеженные поля. Прямо по Есенину… «Не видать конца и края, только синь сосет глаза». Правда, снег на дороге раскис, превратившись в грязно-белую кашу, щедро унавоженную конскими яблоками. Зато воздух! Боже, какой тут чистый воздух. Режь ножом и ешь.

Звенел колокольчик, кучер затянул заунывную песню. Что-то про бескрайнюю степь, далекий путь… Потянулся пригород с особняками и садами, я с интересом глазел на местные красоты, которые впечатляли. Потом они закончились, и вдоль дороги пошли типичные российские деревеньки. Маленькие, темные избы с крышами из дранки, дымящие трубы, покосившиеся плетни. Нищета и убогость… со времен Радищева ничего здесь не изменилось Иногда нам навстречу встречались розвальни, в которые были запряжены мелкие лошадки. Крестьяне везли в основном дрова и сено… Унылую картину разбавляла ребятня, что играла в снежки, да красивые церквушки с необычным куполами.

Карета шла все тяжелее из-за налипшего на полозья снега, и где-то то через пару часов мы окончательно застряли. Кучер хлестал коней, виртуозно матерился на них, но все было бестолку. Из второй кареты вышел жандармский капитан, велел солдатам выталкивать карету из глубокой снежной колеи. На раз-два-три, тронулись. Но не надолго. Оттепель вступала в свои права, луж и мокрого снега становилось все больше. Дальше дорога превратилась в натуральное мучение. Кареты застревали, лошади выбивались из сил.

Ближе к обеду нас нагнал статный румяный военный в барашковой шапке с кокардой в виде серебряного орла. Восседал он на крупном гнедом коне, который прямо плясал под седоком. Военный был явно подшофе, раскрасневшийся, удалой. Он перекинулся несколькими словами с жандармским капитаном, с которым явно был накоротке, вспомнили каких-то общих знакомых. Мазнул взглядом по нам. К этому моменту мы уже стояли на обочине, выйдя из кареты и стараясь спрятать от чужих взглядов скованные кандалами руки.