Пристойное поведение

— Польщен, — говорим с Колькой мрачно, почти хором, понимая, что Илья уже не слышит. Повернулся на бок и сопит. Поскорее стягиваю с себя мокрую вонючую рубашку и, пройдя на кухню, утрамбовываю ее в мусорное ведро. По полу разбросаны пустые пачки сока, кругом грязные разводы, заметно, что Илья несколько раз поскальзывался и падал на пролитом, пока готовил презентацию для тех, «кого любит и ненавидит всем сердцем».

— Думаешь, репетиция была или показательное выступление?

— Не знаю, но когда увидел — черт, сразу поверил. Даже единого сомнения не возникло. Еще и прощальную записку накатал на зеркале, видел?

— Обратил внимание. Родителям звонил?

— Сейчас буду звонить. Первому тебе набрал, потом хотел в полицию, но он очнулся. Писец. Наверное, я ожидал чего-то такого, но от того не менее жутко. После случая с девочкой в спортклубе, уже ничему не удивлюсь.

— Замяли, кстати?

— Да, заплатили ей. Куда-то в Европу их с мамкой отправили восстанавливать нервную систему. Он же ничего ей не сделал, просто напугал.

— Не успел.

— Возможно.

— Так ей хоть шестнадцать есть или нет?

— Есть вроде бы. Я подробностей не знаю, с его отцом долго тогда разговаривал, но ты ведь помнишь Руслана Евгеньевича? Он кругами ходит, часами воду льет, а по сути — два слова в лучшем случае.

— Трудно ему.

— Да, это ж не ребенка под замок посадить, мужику под тридцать, в нем силы немерено.

— Может, и не надо было отмазывать?

— Не по этой статье только.

— Да, ты прав.

— Все время повторяет, что ненавидит нас. Затем просит не бросать — и по новой. Сколько лет общаемся, все детство на сборах в одном корпусе прожили. Жалко.

— Да больше — на соседних кроватях спали. И мне жалко его, пока был в адеквате, он ведь очень много для нас делал. Помнишь? Всегда поддерживал, ради того, чтобы просто поорать в толпе на моих первых соревнованиях — через океан перелетел.

— Что делать, Санни?

— А что мы можем? Предлагаешь похитить его и запереть на пару месяцев на какой-нибудь даче?

— Ага, как у Троппера, — улыбаюсь.

— Не читал я твоих книжек. Егор, он напал на ребенка. Это финиш. Не знаю, что может быть хуже.

— Как очухался, сам испугался, но я согласен — это финиш.

— Не знаю, испугался он или нет, меня там не было.

— А я был. Слушай, если я когда-нибудь пойду по стопам, дай слово, что скажешь мне правду в лицо. Не станешь игнорировать.

— Тебе я при первом прецеденте нос сломаю, причем таким образом, чтобы нюхать ты больше вообще ничего не смог бы, даже лютики-цветочки. Придется через задницу кокс загонять, во прикол! — он захохотал, я тоже. Наверное, это нервное у нас. — Даже не сомневайся.

— Его сломанный нос вряд ли удержит, — мы вернулись в спальню и смотрим на спящего друга.

— Как ребенок: пока дрыхнет, сама милота и благоразумие.

— Упустили его.