Огненный поток

Стянув с него рубаху и штаны, она усадила Захария на край ванны, а сама присела на корточки, устроившись между его раздвинутых ляжек. Подолом своей сорочки она укрыла его колени, притиснулась грудью к его животу и, нежно мурлыча, принялась полотенцем вытирать ему голову и плечи, прижимаясь еще теснее в стремлении дотянуться до спины. Потом глянула в вырез сорочки и воскликнула:

— Ой, что я вижу! Отважный солдатик пробрался в ложбину меж возвышенностей, поднял голову и осматривает местность! Бедненький! Он тоже мокрый насквозь!

Ей нравилось поддразнивать Захария непонятными словами и метафорами, однако, несмотря на всю глубину чувственных изысканий и потакание обоюдному аппетиту, в вопросе декорума она была непоколебима: даже когда «отважный солдатик» скрывался в ее «окопе», командир бойца оставался мистером Рейдом, молотчиком, а сама она — миссис Бернэм, хозяйкой Вефиля.

Как-то раз охватившая ее крупная дрожь известила о близости того, что она называла «шоком», и Захарий, поощряя ее, выкрикнул:

— Кончай, Кэти! Не сдерживайся, кончай!

Еще не угас его возглас, как она замерла, и от «шока» не осталось и следа.

— Что? Как ты меня назвал?

— Кэти…

— Ну уж нет, дорогой мой! — Резким движением бедер она изгнала бойца из укрытия. — Для тебя я всегда буду только миссис Бернэм, а ты для меня — мистером Рейдом. Если мы позволим себе опуститься до «Заха» и «Кэти» наедине, то в один прекрасный день непременно проговоримся на людях. Вот так вот обнаружилось, что бедная Джулия Фэрли одаривает благосклонностью своего грума, ибо где это видано, чтобы конюх называл госпожу по имени? Но однажды чертов олух, подсаживая ее в седло, ляпнул «Джулия». И тогда выяснилось, что они увлекаются верховой ездой без лошадей, бедняжку мигом упекли в сумасшедший дом, а все потому, что мужлан получил слишком много воли в обращении с тремя слогами ее имени. Нет, милый, нет, сие недопустимо. Друг для друга мы навсегда миссис Бернэм и мистер Рейд.

В этом Захарий уступил, и не только потому, что внял ее доводам, но еще из-за невероятной сладострастности, слышимой в стонах после наступления «шока»: «О, мистер Рейд! Ты превратил свою бедную миссис Бернэм в желе!»

Замужнее имя ее напоминало, что наслаждение уворовано и преступно, а потому не имело смысла сдерживаться, ибо столь тяжкий грех можно было искупить только беспечной игривостью: «Теперь моя очередь помочь храбрецу восстать!»

С ловкостью опытного шулера она тасовала слова и, дразня и насмешничая, подстрекала его к покорению новых вершин в искусстве постельных утех:

— Не сомневаюсь, мистер Рейд, приятно быть юным удальцом с латхой, всегда готовой к бою, и традиционная кухня, безусловно, хороша, жаловаться грех.