Последнее лето ярла Ульфа

Дело нехитрое, когда не ждут.

– Потому и не ждут, что старший я, а не ты.

Вот же… неисправимый.

– Добра тебе мало? Куда грузить станешь?

– Так если в этом дело, можно здешние лодки взять! – оживился братец. – Нам же по морю не ходить, только до нашего острова.

– Нет! – отрезал я. – Грабить Любеч мы не станем. Помнишь, как я в наш первый вик в Англии велел добычу в реку выкидывать?

– До сих пор жалею, – проворчал Медвежонок.

– Они тогда от жадности ерунды всякой нахватали. Посуды медной, гвоздей, шкур бараньих, – пояснил я Стегу.

– А чем плоха медная посуда? – удивился тот.

– Тем, что стоит поменьше этого, – я похлопал по тщательно упакованному тюку с византийскими кубками, – а места занимает столько же. Привыкай, хольд. Мои люди с меди не едят. Разве что в походе.

– Я понял, – равнодушно ответил мой новый хольд.

А он, похоже, к богатству безразличен. Необычно, однако.

– Раз мы не станем их грабить, то что тогда здесь делаем? – поинтересовался Медвежонок.

Уж точно не станем ждать, пока черниговские проведают, кто их согражданам встречный геноцид устроил.

– Готовимся, – ответил я. – К тому, чтобы сегодня уйти. Но сначала пообедаем.

Заря сделала все, как велел Бури. Зелья получилось на два раза. Но Заря надеялась, хватит и одного. Перун скажет ей, что надо делать, и она сделает. Что бы он ни попросил – сделает. Для Молниерукого ей ничего не жаль. Кроме родной крови. Но ее бог точно не попросит. Вся ее родня – его воины. Нынешние или будущие. Не станет же он жертвовать своими?

Так думала Заря… Но прав был отец Бернар, когда говорил, что божьи пути не постичь человеческим разумом.

– Хочу, чтобы тут было как в Хедебю или Роскилле. Много денег, много товаров, много мастеров ремесел.

Хедебю, значит. Губа не дура.

Но моим понравилось. Когда на важном месте оказывается человек, говорящий на твоем языке, чтящий твоих богов и придерживающийся привычных обычаев, это намного удобнее, чем если место это занимает недружелюбный чужак.

Еще им понравилась Скульдова щедрость. Много мяса, много пива, много веселья.

Опять-таки уважение. Меня Скульд посадил одесную. И братца моего – тоже за главный стол. Медвежонок, правда, сидел за ним недолго. Свалил куда-то с Бирниром, даже кубок в честь конунга не подняв.

– Берсерки… – сказал он мне, провожая их взглядом.

И не понять: по-доброму он или наоборот.

Впрочем, как он ко мне относится, я тоже не очень понимал.

С одной стороны, я потенциально опасный носитель информации о том, что он изменил Сигурду, с другой – он запросто отпустил хирдманов, которые тоже этой информацией обладают, и даже если взял с них клятву помалкивать, то разве это гарантия их молчания? Когда спрашивает Рагнарсон, единственный способ не проболтаться – это умереть.