Пороки и их поклонники

Подъезд старинного купеческого дома был чистенько и уважительно отремонтирован. Так уважительно, что даже фонарь остался таким, как при братьях Третьяковых, Сергее и Павле Михайловичах. И кокошничек над крылечком из гнутой ажурной жести, и кованая чугунная решетка перед крохотным московским палисадничком, и мозаика на белой стене – все ухоженное, добротное и славное, какой бывает старина в богатых волжских монастырях.

– Выходи.

Ореховые высокие двери казались закрытыми навсегда, но домофон сверкал вполне современными начищенными кнопками – значит, кто-то все-таки сюда приходил.

Архипов нажал кнопку и покрутил головой в поисках камеры. Когда-то она находилась сверху и справа, но он слишком давно сюда не заглядывал.

– Да, – вежливо сказал домофон.

– Мы к Монахову.

– Собачку придется оставить.

Архипов посмотрел вниз. Тинто Брасс, оказывается, тоже вылез из машины и теперь стоял на нижней ступеньке с самым невинным видом.

– Собачка и так не собиралась идти. Давай в машину, Тинто! Быстро!

“Ну и пожалуйста, – сказал Тинто Брасс. – Мне вовсе и не хотелось сюда. Подумаешь”.

Архипов загнал пса в салон и вернулся к уже открытой двери. Маша не решалась войти, смотрела растерянно.

Ореховые снаружи двери оказались внутри металлическими, а сразу за ними начинался плиточный пол и поднималась крутая лестничка с латунными шишечками и перилами.

Придерживая картины, Архипов быстро перескочил через лестничку и остановился перед вполне современной железной рамкой, у которой стоял серьезный молодой милиционер.

– Федор Кузьмич ждет, – проинформировал милиционер. – Через рамочку, пожалуйста.

Архипов положил картины на широкий стол и прошел в рамку, которая немедленно истошно завопила."

"– Ключи, телефон, кошелек, жевательная резинка есть?

– Как не быть, все есть.

– Девушка, а у вас?

В розовой Любаниной кофтенке карманов не было, а ключи у нее еще утром забрал Архипов.

– У меня ничего.

– Тогда проходите первой.

К Маше рамка отнеслась более благосклонно. Архипов вывалил поверх картин все из своих карманов, и на этот раз бдительный прибор допустил его внутрь.

– Если будете выносить картины из здания, не забудьте пропуск. Федор Кузьмич должен подписать. Знаете, как его найти?

– Знаем.

– Володя, – робко спросила Маша в богатом коридоре, застеленном ковром и освещенном невидимыми лампами, – а что здесь такое? Гохран?

– Почти.

Архипов решительно постучал в одну из высоких дверей, толкнул ее и вошел.

– Володя! Архипов! Ах ты, сукин сын!

Почему Архипов “сукин сын”, Маша так и не поняла – крепкий старик в белом халате и шапочке уже обнимал Архипова, и тряс его, и отстранял от себя, и рассматривал, как будто Архипов был ребенком, до неузнаваемости выросшим за лето на радость и гордость родителя.