Горькая полынь моей памяти

Он должен был понять – она станет скрывать неугодную правду от мужа. Слишком юная, чтобы просчитать последствия своих поступков даже на ближайшее будущее, слишком глупышка, чтобы понять – за насилие нести ответственность должен мужчина. Не только насильник, но и тот, кто обязан защитить. Отец, брат, муж. Муж!

– Ты бы не сказал «сама виновата»? – резанула Эля, полыхнув васильковым всполохом, разрывая грудную клетку, пнув оголённое сердце.

– Скорее всего, сказал, – медленно ответил он. Откровенность за откровенность. – Но эта мразь не топтала бы землю… И Гришка тоже, – желчь подкатывала к горлу, говорить размеренно становилось сложнее, невозможнее, приходилось сдерживаться. Крик напугает Элю, ничего не решив.

– Нет! – взвизгнула Эля.

– Нет? – он нахмурился. – Нет? – Она шутит?"

"– Папка хороший, он жалкий, – что-то подсказывало, в слово «жалкий» Эля вкладывала совсем другое значение, вовсе не презренный человек. Ей было жалко этого забулдыгу, тварь, не посчитавшую нужным защитить единственную дочь. Да и дочь ли она ему? Способен ли он на отцовские чувства или пропил всё – мысли, сердце, сострадание?

– Жалкий?

– Да!

– Хо-ро-шо, – по слогам проговорил Дамир. – Хорошо, мы потом поговорим об этом, ладно? – подождал кивка, сопровождающегося ох каким недоверчивым взглядом.

– Кто отец Серафимы? – Дамира не интересовало имя этого человека, кто он, откуда. Он желал одного – убедиться, что тот не станет претендовать на отцовство малышки. Файзулина Серафима Дамировна должна остаться ею до дня замужества, лишь потом сменить фамилию, не раньше.

– Андрей Геннадьевич? – неуверенно пролепетала Эля.

– Эля! – не выдержал, всё-таки рявкнул. Андрей Геннадьевич! Снова Андрей Геннадьевич. Похоже, своим нечаянным заявлением перед недавним отъездом он подсказал Эле имя отца Серефимы.

– Ты не знаешь имя отца своей дочери?

– Н-нет.

– Сколько у тебя было мужчин после меня?

– Какое это имеет значение…

– Сколько должно быть мужчин, чтобы ты не запомнила имени отца собственного ребёнка? Пять? Семь? Пятнадцать? Сто?

– Я не помню!

– Эля?.. – он предупреждающе зарычал. – Это не праздный интерес, – выдохнул. – Серафима записана на моё имя, необходимо имя биологического отца для судебного разбирательства, – соврал он, не моргнув глазом.

– Четыре? – почему-то спросила Эля. Посмотрела в потолок, перебрала пальцами. – Пять?

– Остановимся на семи? – не выдержал, поддел Дамир. – Не можешь вспомнить?

– А ты помнишь всех женщин, которые были после меня? – ох и обжёг синий взгляд, до колик в печени.

– Твоя взяла, – усмехнулся он в ответ. – Претензий от него не будет?

– Он не знает о Серафиме и не узнает.

– Отлично. – А что оставалось? Ничего отличного, с натяжкой хорошего, просто нормального, даже терпимого не было.