Горькая полынь моей памяти

– А ты обмани! – встрепенулась Надя. – Пообещай, а как время придёт – сбеги.

– Куда я сбегу-то?

– Ты же к папке собралась? Туда и сбежишь.

Митька расстарался, платье купил дорогущее, почти за тысячу рублей, и серьги с цветным камушком в цвет ткани. На туфли у Эли были деньги, остались с прошлого грибного сезона. Всю зиму мёрзла в старых сапогах, зато и на билеты получилось отложить, и на первое время, и на туфли осталось. Всё сразу не бывает, всегда приходится выбирать.

Только вот долг отдавать совсем не хотелось. Сначала Эля соврала про месячные и несколько дней дышала спокойно, только вздрагивала от мысли, что предстоит, и от вони, которую издавал Митька, когда подходил близко, как бы примеряясь, представляя будущее удовольствие.

Потом тайно заказала билеты, осталось собрать нехитрые пожитки и уехать. Всё рассчитала – мамки дома не было, у соседки сидела, отмечала окончание школы единственной дочерью. Было чем гордиться: одиннадцать классов закончила, красавицей выросла, все местные мужики шеи сворачивают. Митька же на работе, в леспромхозе.

Затолкала последние вещички в сумку, одолженную у Нади, села на пороге, дух перевести, и тут Митька зашёл. И сразу всё понял.

У Эли в глазах потемнело, не успела рвануть в дверь, как была схвачена лапищами мужика.

– Куда это ты собралась? Недолжно обманывать, я тебя растил, поил, платье купил, живо ложись на койку, пока мать не пришла.

– Не стану я! – взвизгнула Эля.

С одной стороны прав Митька - она обещала, платье он купил, но вонь и волосы из ноздрей вызывали рвотные позывы, больше ничего.

– Хоть бы зубы почистил, – уворачивалась она, как могла, стараясь дышать через раз. Противно, противно-то как.

– Я тебе сейчас почищу, так почищу, мало не покажется, – взревел Митька, а потом Элю захлестнула волна жгучей боли – он ударил наотмашь, по голове, перед глазами потемнело, тут же появилась тошнота, слабость в руках.

Она ещё сопротивлялась, скорее по наитию, интуитивно, но всё, что чувствовала – это вонь и боль внизу, а ещё почему-то страх, что Митька убьёт её. Возьмёт здоровый тесак из сеней и убьёт…"

"На Элин крик прибежала соседка, а с ней и мамка, голосящая, проклинающая почём свет стоит родную дочь. В каких только грехах не обвинили Элю, пока она пыталась отмыться холодной водой в закутке, кусая губы от боли и обиды. Сдалось ей это платье! Сходила бы в старом. Кого удивить хотела, куриц соседских или алкоголиков местных? Теперь и скула болит, и внизу, и народ толпится в доме, как на представление в цирке собрался.

Мамка голосила, будто на похоронах, на Митьку бросалась, а тот причитал, дескать, и не виноват он вовсе, не удержался, бывает. Посмотрите, люди добрые, на неё. Там же клейма ставить негде.