Прикосновение полуночи

– Сними рубашку и покажи мне рану.

Он мотнул головой, и капюшон плаща слетел назад, на плечи. Под капюшоном оказалась вуаль на манер тех, что носят арабские женщины: тонкая золотистая полупрозрачная ткань, через которую видны очертания лица. Вуаль не закрывала только бледный лоб и странные глаза в бахроме светлых ресниц.

– Совсем забыла, что ты закрываешь лицо.

Эти слова сами собой еле гели у меня с языка.

– Теперь многое забыто, – сказал он, по-прежнему не отнимая плаща от раны.

– Я забыла, что ты закрываешь лицо, но не забыла, почему ты это делаешь.

– Да, да, – раздраженно вмешалась Хафвин. – Самый красивый мужчина в мире. Настолько красивый, что женщины, а иногда и мужчины, раз на тебя взглянув, ни в чем не могут тебе отказать. – Она вцепилась в плащ и попыталась вырвать его из рук Айслинга. Оставшуюся часть она процедила сквозь зубы: – Но я не прошу тебя снять вуаль, сними только рубаху.

– Я боюсь, что на смертную подействует и это.

Хафвин бросила игру в перетягивание плаща и даже слегка попятилась, похоже, от удивления. Я поняла, что Айслинг имел в виду меня. Как я смогу здесь править, если они так и будут считать меня человеком?!

Киеран высказал мои мысли вслух:

– Даже твои собственные стражи думают, что ты всего лишь смертная!

Я бы с ним поспорила, да вот аргументов не хватало.

– Хочешь сказать, Айслинг, что я очаруюсь твоим голым животом?

– С людьми так бывало.

Я пристально на него посмотрела:

– Ты считаешь меня человеком, Айслинг?

Он потупил взгляд, что уже было ответом.

– Да, прости. И не сочти это неуважением, принцесса Мередит. Если ты достаточно сидхе, чтобы спокойно смотреть на меня, – прекрасно, но что, если нет? Против этих чар есть лишь одно лекарство.

– Истинная любовь. Ты должна по-настоящему кого-то любить, тогда ты сможешь смотреть на меня безбоязненно.

– Это не совсем верно, – возразил Готорн со своего поста возле Меланжель. – Магия Айслинга может преодолеть даже истинную любовь, если он того захочет и приложит усилия. Когда-то он мог кого угодно заставить безнадежно в себя влюбиться.

– Заставить желать его, а не любить, – поправил Адайр. – Существует разница, Готорн, как тебе известно.

– Мне так давно было отказано и в том, и в другом, что, честно говоря, я эту разницу не очень помню.

Адайр сполз по стене, рубаха висела на нем кровавыми лохмотьями. Он устало улыбнулся, в улыбке сквозила боль:

– Угу, у тебя есть резон.

Мне до боли захотелось поцеловать Адайра, стереть эту грусть из его улыбки и узнать, может ли он улыбаться по-настоящему.

– Ты можешь сесть? – спросила я Галена.

– Да, но мне нравится такое положение, – ухмыльнулся он.

Я склонилась к нему, обнимая всем телом, и прошептала прямо в макушку:

– Я так рада, что ты жив.