Полночная страсть

Дворецкий не заметил, что его слова произвели действие взорвавшегося снаряда.

— Лорд Эйвсон, сэр. Я знаю, вы просили, чтобы вас не беспокоили, но его сиятельство проявил настойчивость.

Антония с усилием поднялась, ноги ее дрожали. Она похолодела от ужаса. Ей оставалось лишь бежать, немедленно бежать.

— Он не должен меня видеть.

— Дорогая, ты в моем доме. Тебе нечего бояться.

Лицо Демареста выражало неподдельное сочувствие, и Антонии захотелось ответить согласием на его предложение. Но прежде чем она успела заговорить, Годфри повернулся к невозмутимому дворецкому:

— Пригласи его войти, Имз.

— Да, сэр.

Слуга с поклоном удалился.

Мучительный стыд сдавил горло Антонии. Прошлое вновь навалилось на нее, отшвырнув на десять лет назад. Она вновь ощутила себя униженной семнадцатилетней девчонкой, которую отец обвинил в распутстве.

— Я не могу…

— Можешь.

Демарест схватил ее за локоть, чтобы удержать.

— Отпусти меня, пожалуйста.

Антония попыталась вырваться, но было поздно. В дверях показался брат. В изумленном недоверчивом взгляде Эйвсона ей почудилось отвращение.

— Антония…

Казалось, Генри потрясен не меньше сестры. Антония с мольбой посмотрела на Годфри, хотя тот не мог избавить ее от этой горькой встречи.

Призвав на помощь все свое мужество, она тяжело вздохнула и высвободилась из рук Демареста. Вчера она угрожала пистолетом своему любовнику. Разумеется, ей хватит храбрости встретиться лицом к лицу с братом, как бы ни хотела сбежать испуганная девчонка, прячущаяся внутри ее. Пусть Годфри Демарест не самый сильный мужчина во всей Англии, но он не позволит Генри выбросить ее на улицу, назвав грязной шлюхой.

— Лорд Эйвсон.

Она присела в реверансе, а затем выпрямилась, дерзко вздернув подбородок.

Генри неподвижно застыл в дверях. Белое как мел лицо его казалось нарисованной маской.

— Антония…

Он даже не взглянул на Демареста. Его взгляд не отрывался от лица сестры. Антония с ужасом заметила, что в голубых глазах Генри, в точности таких же, как те, что она каждый день видела в зеркале, блестят слезы.

Ее охватило смущение, напускная храбрость исчезла. Она ожидала упреков, брани, презрения, но не слез.

— Генри? — с запинкой произнесла она, усомнившись вдруг, что поступила правильно, избрав сухой официальный тон.

Сознавая всю унизительность своего положения и терзаясь стыдом, она с жадностью разглядывала брата. Как она скучала по нему все эти десять лет! В детстве Антония нередко страдала от одиночества, но всегда восхищалась братом.

Даже после долгой разлуки Генри показался ей до боли знакомым. Он был двадцатилетним долговязым юношей, когда Антония сбежала из дома. Прошедшие же годы превратили его в мужчину.