Московский полет

И только двухсоткилограммовый Джон О’Хаген смог своим весом, как тараном, пробить эту блокаду и в последнюю минуту буквально выдернул Монику из рук грабителей…

Я подумал, что Моника рассказала эту историю неспроста. Скорее всего она таким образом объяснила мне свою расположенность к Толстяку и ту легкость, с какой уселась на его колени. Но как раз в этот миг Семен свернул на пыльный Бескудниковский бульвар, и я тут же забыл про Монику и про Толстяка.

…Аня шла по заснеженному Бескудниковскому бульвару. За сугробами была видна только верхняя часть ее фигурки – тонкие льняные волосы рассыпались по шерстяному платку на ее плечах, светлая дубленка расстегнута на две верхние пуговицы. Некоторое время я ехал за ней вдоль мостовой на своем «жигуленке», а потом, в разрыве между сугробами, увидел ее всю – с тяжелой авоськой, в которой она несла из продмага капусту, картошку и бутылку вина «Твиши»…

Это было ровно за три года до моего отъезда из России, то есть на десятом году нашего эфемерного романа. Я жил в эту зиму у Семена, в его холостяцкой кооперативной квартире в Бескудниково. Семен был еще холост, и мы, два swimming bachelors (ветреных холостяка), совсем неплохо проводили время: у меня уже были «Жигули» – по западным понятиям, это почти ничто, нижний уровень нищеты, а по советским – такой же признак принадлежности к аристократии, как в США «роллс-ройс» или «феррари». Нет, даже больше! Представьте себе, что на Пятой, например, авеню какой-нибудь «роллс-ройс» или «феррари» вдруг останавливается возле идущей по тротуару семнадцати-двадцатилетней девушки и хозяин машины, высунувшись из окна, говорит: «Miss, come here! Get in, I’ll give you a lift [Девушка, подите сюда! Садитесь, я вас подвезу]!» Что будет? Я не поставлю и трех против десяти за то, что средняя американская девушка по первому зову сядет в «феррари» или даже в «роллс-ройс». Но я не помню случая, чтобы мне или Семену отказала хотя бы одна москвичка, возле которой мы лихо притормаживали наш зеленый «жигуль». В этой крохотной машине побывали все – длинноногие студентки и фабричные работницы, школьницы старших классов и замужние профессорши университетов, музыкантши и продавщицы, художницы и бухгалтерши, балерины и даже одна – страховой агент с таким бюстом, что моя голова целиком утопала в душной пропасти между ее грудями. А когда она пускалась надо мной вскачь, эти груди гулко шлепались, как тяжелые, спелые дыни…

Тасуя наших дам, мы с Семеном едва успевали освобождать друг другу квартиру в соответствии с заранее составленным графиком, который старались соблюдать железно, поскольку телефона у Семена не было и ни о каких изменениях графика «в последний момент» не могло быть и речи. Но мы справлялись.

(Тут мне приходит в голову, что я зря так разоткровенничался.