Московский полет

Он говорит, что вы должны быть руководителем школьной делегации…

– Tell her she will be received by the Mayor of our city and our State Governor as well! – сказал ей Роберт.

– Он просит вам передать, – перевела Мария, – что в честь вашего приезда будет прием у мэра города и у губернатора штата Колорадо.

– Он так сказал? – опять спросила директриса, краснея с такой стремительностью, что косметика уже не могла скрыть ее пылающего лица. И губы расползлись в невольной улыбке, обнажая шесть верхних золотых зубов.

– Да, Зоя Андреевна, – подтвердила Мария.

– Кхм!.. – Директриса безуспешно пыталась собрать свое лицо снова в строгую мину. – Я попробую уговорить райком… А кто этот седой скелет в пиджаке?

Мария посмотрела на меня, ее глаза опять сияли радужными протуберанцами.

– Этот? – сказала она пренебрежительным тоном. – О, это какой-то американский писатель, член их делегации.

Роберт, поджав колени под подбородок, сидел впереди, рядом с Семеном, Моника – на коленях у Толстяка, занимавшего половину заднего сиденья, а я был вжат между Толстяком и доской, которая подпирала спинку водительского кресла. Но эта дикая теснота не мешала нам отчаянно хохотать, вспоминая золотозубую директрису и ее стремительное превращение из партийной ищейки в услужливо-кокетливую бабенку: на прощание она даже расцеловала Роберта в обе щеки и настойчиво зазывала его к себе домой на ужин.

Теперь Роберт ожесточенно тер щеки, словно губная помада этой директрисы была такой же несмываемой, как и советские духи «Белая ночь».

– Скасси ему, ссто теперь он никуда не денется! Она трахнет его дассе в Колорадо! – сказал мне Толстяк.

– Oh, no! Never [О нет! Никогда]! – завопил Роберт. – Я могу делать все, что вам угодно, но я не могу заниматься любовью с железнозубой женщиной!

– Скасси ему, ссто он много теряет. Советские учительницы самые е… в мире. А усс если она стала директором ссколы, то это вообссе экстра-класс!

Я перевел как мог, стараясь не смотреть на Монику. Потому что она как-то подозрительно ерзала на коленях Толстяка. Или мне это показалось из-за тряски на разбитом Алтуфьевском шоссе? Меня вообще изумляет стремительность, с которой толстые мужчины кадрят женщин. Похоже, Монике не мешало даже то, что Толстяк не говорил ни слова по-английски и что у него во рту не было видно ни одного зуба.

– Спроси, что они думают о России, – сказал мне Семен. – Какое у них впечатление?

– Well, – сказал Роберт. – Вчера я думал, что это конченая страна. Потому что за два дня не встретил ни одного человека, который умеет мечтать. Вы можете дать стране миллионы долларов и миллионы тонн зерна, но если народ этой страны разучился мечтать – это все бесполезно, это конченая страна. И так я думал вчера про Россию. Но сегодня у меня появилась надежда.