Поле сражения

Кто знат этих вахлаков? Последнюю дерюжку заберут, а потом бейси кукушкой. Замки везде понавесил? – спросила она старика.

– Понавесил, – сказал старик, – да толку чё? Замки для добрых людей, а для вора только приманка.

Старуха не слушала его, насмешливо смотрела на не сидевшую на месте гостью.

– Ну чё забегала? – спросила. – Бегай не бегай, всё равно за чужую признают.

– Эт пошто ишшо? – крикнул старик.

– А по то. Не похожа на бабу. Фигуриста больно. Мы таких не держим. У нас все, вон как Дарья вот, – кивнула она на сноху. – А ты лагушок возьмёшь, да, поди, и переломисси?

Во дворе захлебнулась лаем собака: чужие пришли.

– Господи, чаю попить не дали. Иди, встречай! – сказала хозяйка старику.

– Мы за печью побудем, – сказал Черепахин хозяйке. – Если нет знакомых, погодя выйдем. А если что, притаимся там.

Красноармейцев было много, ноги обметают, что твой табун на крыльце громыхает. Голоса весёлые, молодые. И вроде девка с ними.

Черепахины из запечья наблюдали в узкую щель.

Наконец дверь открылась и в клубах морозного пара в избу ввалились красноармейцы.

– Да закрывайте, чума ходячая, дверь-ту. Всю избу выстудят! – кричала хозяйка.

Но красноармейцы всё лезли и лезли в тепло, пригибаясь в низких дверях.

– Добрый вечер! – поздоровался щуплый красноармеец, сняв шапку и наклонив кудрявую голову.

– Кормить нечем, – обрезала хозяйка.

– Чего ж так? Гостей хоть добрым словом да потчуют!

– Таких гостей во всех острогах дожидаются.

– Э-э, контру разводишь, мать. У самой небось семь сынов в колчаковцах!

– А то где ж? Сыночек объявился, чтоб те пусто было! Ты у своей матери спрашивал раньше, чем железяку взясти?

– Да не слухайте вы её! – торопливо сказал старик. – Она завсегда, как окунь супроть воды. Разболокайтесь. Грейтесь маленько. Ехать-то, поди, далеко ишшо?

– Мы не греться, мы на постой к тебе, дед, – развеял его надежду кучерявый. – Ты там своего кабысдоха запри в конуре. Да лошадкам сена дай.

Красноармейцы раздевались, сваливая в один угол у двери одёжку, а в другой составляя винтовки. Дарья стояла у печки и с интересом разглядывала парней. Потом из толпы выбралась стриженая девка и подошла к ней.

– Можно, я погреюсь?

– Грейсси, печь больша, – сказала Дарья.

Девушка стала у самого угла и загородила головой щель, в которую смотрела Анна Георгиевна.

– Ты с имя воюешь, чё ль? – спросила Дарья.

– Воюю. Меня Нюркой зовут. А тебя?

Анна Георгиевна узнала Тарасову сразу, и ей нестерпимо захотелось всадить в стриженый затылок – пуля за пулей – всю обойму.

– Так нас ещё кормить надо, – говорил хозяину кучерявый.

– Вот ишшо – кормить! С чего это я тя кормить стану? – ругалась старуха. – Самим кусать неча. Корми его!

– Мы не даром, мать. Заплатим всё, как положено.