Одержимость: Покоряясь тебе

Буду всякий раз вспоминать об этом, хоть и больно, зато это не даст мне вновь потерять голову из-за него. Пора вновь становится разумной, ответственной. И думать о том, чтобы выбраться из этого кошмара.

Это будет меня держать, когда отчаянье попытается утянуть меня на свое болотистое дно.

Подняла руку, коснувшись разбитой скулы. Кровь запеклась и взялась корочкой. Больно. Вот и хорошо. Лучше держаться за физическую боль, чем вариться в душевной, которая намного опасней.

Физическая боль заставляет бороться дальше, душевная грозит поглотить и полностью лишить остатков надежды.

Лежа на полу подвала в состоянии, подобного анабиозу, я вдруг ощутила ужасную усталость – результат стрессового, изматывающего вечера. Казалось, что меня перекрутили в центрифуге: ломило каждую клеточку тела; кости ныли от тупой боли.

Сон был бы для меня настоящим временным спасением. Я бы и хотела уснуть, но не представляла, как это возможно после пережитого. Мои нервы были натянуты как струна, грозясь вот-вот порваться.

Все же я поднялась и забралась на кровать, придвинутую к лестнице. Положила голову на подушку и попыталась расслабиться, но все дело дрожало от напряжения.

Перекошенное яростью лицо Адама и его злые слова всплывали в услужливой памяти, терзая меня как бешеный пес. Я зажмурилась и уткнулась лицом в подушку, но это не помогло. Я вновь и вновь переваривала все, что случилось после того, как выбежала из дома братства.

Сколько ненависти и презрения было в словах Адама. И он что-то говорил о том, что я оказалась такой, как все.

Что это значит? Разве он считал меня иной? Разве я чем-то отличалась для него от той вереницы девиц, которая у него была до меня?

Впрочем, уже не важно.

Внезапно я еще кое-что вспомнила.

Я резко села на постели и нахмурилась, пытаясь дословно восстановить в памяти его оброненные в запале слова.

Он сказал: «Сука, достойная своей матери». Что, черт возьми, это должно значить?

Он, правда, это сказал, или может разум меня подводит? Может, я не так расслышала? В том состоянии, в котором я прибывала в тот момент, было бы ничуть не странно.

А если все же верно, что он хотел этим сказать?

Что ему вообще известно о моей маме?

Я еще долго гадала над этим вопросом, но ничего вразумительного в голову не приходило. Единственный способ выяснить, это спросить у него, когда придет. Не факт, что он станет мне отвечать, но я должна попытаться.

Наконец мой организм почувствовал полное истощение и меня начало клонить в сон. Я не знала, который сейчас час и как давно я сижу тут. Часов в подвале не было – и верно, зачем заключенному знать время, если торопиться ему все равно некуда.

* * *"

"Проснулась я от странного ощущения чьего-то присутствия.