Покаяние пророков

Ей казалось, что на улице день и солнце, однако в хате горел свет, а за окнами было темно.

— Бабушка, должно быть, кончились наши муки, отлетела беда.

Агриппина Давыдовна выпотрошила комод, шкаф и теперь сидела на полу, вязала узелки. Они уже стояли повсюду, на столе, лавках и даже на пороге, большие и совсем маленькие, с тряпьем, посудой, валенками и телевизором.

— Куда же ты собираешься, бабушка? — Вавила потрясла ее за плечи. — Не надо уходить.

— До хаты пойду. У гостях дюже добре, та же ж пора до дому.

— Ты же у себя дома? Это ведь твоя хата!

— Ни, туточки усе чужо… Тай и чоловик мой, Лука Михайлович, ждет.

— Что ты говоришь, бабушка? — Заглянула в лицо: глаза осмысленные, живые, разве что непривычно кроткие…

— А ты хто? — вдруг спросила старушка. — Мати моя, чи шо?

— Нет… Ты не помнишь меня?

— Колы чужа жинка, шо ты сюда прийшла?

— Я к Юрию Николаевичу пришла, — попыталась втолковать. — У тебя в подземелье пряталась. Не признала?

— Усяки люпины ходят… Шо це такс?

Вавила разгребла ворох тряпья, достала цветастые лоскутки, разгладила, сложила в аккуратную стопочку, туда же отправила обрывок ленты, красный поясок и сломанную пополам перламутровую гребенку.

— Яки красивы, — приговаривала. — Кажу, шо на юбку, шо на передник…

Затем расстелила клетчатый платок, бережно перенесла все и связала в узелок.

На улице орала голодная и наверняка недоеная корова.

— Бабушка, дай-ка я корову обряжу, — попросила боярышня. — Где подойник у тебя?

— Якая тебе бабушка? — засмеялась та. — Ой, дывитесь, бабушка!..

Выпушенные во двор собаки внезапно залаяли разом и грозно. Агриппина Давыдовна вскочила, бросилась от окна к окну, в глазах мелькнула радость.

— Та ж едут! За мной едут!

В тот же миг разом и густо ударили выстрелы, ровно в пасхальную полночь. Но старушка кинулась к Вавиле, прижалась к груди, свернулась комочком.

— Мати! Мати! Нимци! Ой, лихо!

— Да что ты, Господь с тобой! — Боярышня обняла дрожащее худенькое тельце. — Стреляют, слышу…

Остановить или успокоить старушку было невозможно, она неожиданно вырвалась, полезла в подпечье.

— Война! Война! Нимци идуть! Ой-ой-ой!..

Стрельба длилась несколько минут, то густо, очередями, то одиночными хлопками, и была совсем не страшной, не угрожающей. Вавила свет выключила, в одно окно посмотрела, во второе — ничего не видать. Потом и вовсе все стихло, лишь собаки еще долго лаялись и бросались на забор да призывно кричала недоеная корова.

И когда наконец все стихло, боярышня снова зажгла свет и вытащила стонущую старушку из-под печи. Ее всю колотило, она хватала за руки, жалась, искала защиты.

— Погоди вот, я отолью тебя от испуга. — Вавила усадила ее на узелки. — Потерпи немного, сейчас все и кончится.