Поиски утраченного завтра

Тело слушалось на удивление хорошо. Я ударил касамни прикладом автомата по скуле и остановил прыжок; он все-таки успел полоснуть по шее хро когтем, но артерии не порвал. Тон-со тоже упал, а касамни ловко перевернулся в воздухе, оттолкнулся от земли – и прыгнул на меня. Я снова занес калашников, но не успел. Узкая зубастая пасть раскрылась на какой-то чудовищный угол, клацнула, обдав меня горячим гнилостным дыханием, и перекусила мне шею.

Мир вдруг кувыркнулся, завращался, я увидел себя – свое собственное, стоящее с автоматом в руках безголовое тело, – костер, вопящего Дзардага, колотящего касамни обгорелой палкой, вжавшихся в скалу рили, Веронику с древним ружьем, из которого не стоит стрелять…

И с каким-то ледяным оцепенением понял, что это проносятся последние мысли в моей оторванной и улетающей прочь голове. Боль при этом была, но настолько запредельная, что даже не воспринималась как боль.

Вот это уж точно редкое ощущение!

А потом я закончил замах и влепил прикладом автомата в спину касамни. Да, он был покрыт шерстью, но под ней оказалось что-то вроде хитиновой чешуи, приятно хрустнувшей под деревянным прикладом.

Касамни издал рыкающий звук, перевернулся – и уставился на меня.

Голова снова была у меня на плечах.

Собственно говоря, ничего даже не болело, только в шее зудело какое-то воспоминание о чудовищной боли.

Касамни еще раз рыкнул. Раскинул лапы и застыл.

Мне говорили потом, что они не умеют сдаваться, и это не могла быть поза покорности, как у волков или собак. Но я думаю, он все же хотел сдаться.

Возможно, если бы они поняли, что происходит, они бы сдались все.

И сейчас существовали бы в Слаживании по соседству с нами. Ездили бы в метро, строили свои причудливые дома на сваях, сочиняли музыку (мне она не нравится, но я послушал ради любопытства).

Секунду я смотрел в глаза касамни, только что откусившего мне голову. А касамни смотрел на меня, и в глазах светился разум.

Но на зубах была моя кровь.

Я даже не заметил, что достал мачете. Взмахнул им и отсек твари голову.

Она назад не приросла.

Я помог подняться Тонсо, зажимавшему рукой рану на шее и таращившему на меня глаза.

– Царапина, сынок, – сказал я. Меня пробивало на истерический смех.

Стоящий в огне Дзардаг издал какой-то воинственный вопль и заколотил себя кулаками в грудь, будто Кинг Конг. У него была волосатая грудь, волосы горели, разбрасывая искры, но так и не сгорали.

Первая волна касамни иссякла.

Мы стояли, глядя друг на друга. Повсюду валялись мертвые тела, напоминавшие плоды соития волка и паука.

– Эй, Никита, с башкой было круто! – сказал мне Алекс и подмигнул. – Мне руку оторвали, но у тебя – просто топчик!

Потом пришла вторая волна.