Индийский поход. Хорунжий

— Я посылал гонцов… разведчиков… даже воинов к киргизам, но они не возвращались! Никто не верил, что урусы смогут пройти степь так быстро! Никто не верил, что они осмелятся!

— Не верил⁈ — взревел хан, перебивая его. — А теперь верь своим глазам! Верь смерти, что пришла за твоей глупостью! Ты допустил врага в сердце Хорезма! Ты открыл им дорогу к нашей столице! Нет тебе прощения ни на этом свете, ни на том!

Он задыхался от ярости, его грудь тяжело вздымалась. Несколько мгновений он смотрел на дрожащего куш-беги, словно решая его судьбу одним лишь взглядом. Затем его губы растянулись в жестокой ухмылке, обнажив потемневшие зубы.

— Посадить его на кол! — приказал хан, и слова эти прозвучали, как приговор не только для одного человека, но и для всех присутствующих, напоминанием о том, какова цена ошибки или неугодной вести. — Прямо здесь, во дворе! Пусть его крики возвестят о приближении урусов лучше любого гонца!

Сардары, ждавшие сигнала, подскочили к куш-беги. Тот закричал, дико, нечеловечески, пытаясь увернуться, цепляясь за ковер, за халат хана, моля о пощаде. Но его уже не слушали. Его подняли, несмотря на отчаянное сопротивление, и поволокли к выходу из зала, к дверям, за которыми ночь уже ждала свою жертву.

— Стойте! — остановил их голос хана. — Поставьте его на ноги.

Личная охрана немедленно исполнила приказ. Бросила чиновника на колени, удерживая на месте стальными руками. Куш-беги взмолился Аллаху, надеясь на спасение.

— Что с заливом? Он проходим? — свистящим шепотом спросил хан. — Кавалерия туркменов? Она сможет остановить врага?

Правитель северных земель зарыдал, повалился на прохладное бледно-голубое майоликовое полотно. Его молчание стало ответом.

Хан повелительно дернул пальцем. Куш-беги унесли. Вскоре из -за двери послышались жалобные крики.

В зале стало еще тише, тишина наполнилась жутким эхом только что произошедшего. Советники сидели, словно окаменевшие, боясь пошевелиться, боясь поднять глаза на хана. Каждый чувствовал холодную сталь страха, приставленную к собственной глотке."

"Хан Аваз-инак вытер выступившую на лбу испарину тыльной стороной ладони, тяжело дыша. Ярость немного отступила, уступая место холодной, расчетливой злобе. Он оглядел оставшихся. Их лица выражали смесь ужаса и готовности подчиниться любой его воле.

— Продолжим, — произнес он жестко, и тон его не оставлял сомнений. Ужас только что пережитого был лишь началом настоящего кошмара. — Урусы близко. Если они окажутся Кунграде, значит, до столицы им останется… несколько дней пути. Не больше недели, если туркмены не преподнесут им неприятностей.

Его взгляд остановился на одном из советников, старом, мудром накибе в белоснежной чалме, хранителе казны, отвечающем, в том числе, за городское хозяйство.