Пограничник. Том 2: Смертельный дозор

Хочу, а не могу, — Вася глянул на меня взглядом голодного щенка, — вот я и хотел тебя попросить, чтобы ты мне подсказал, как написать. Как так слова подобрать, чтобы ей за душу взяло.

— Это ты не по адресу, Вася, — сказал я с доброй улыбкой.

— Как это, не по адресу? — Удивился и тут же расстроился Уткин.

— Тебе надо было Димку Синицына просить, он комсорг. Язык у него подвешенный. Болтать умеет как надо.

— А у тебя тоже подвешенный, — пожал плечами Вася. — Ты вон как учено иногда говоришь. Особенно с офицерами. Это я… ни бэ, ни мэ…

— Ну, ты в другом деле хорош, Вася. Вот, скажем, даже в пограничном.

— Границу сторожить, это тебе не письма писать, — вздохнул он. — Я бы, вот честно, лучше б с дюжиной душманов остался, чем садиться за это письмо. И то не страшно было бы.

— А чего тут бояться? — Теперь пожал плечами уже я.

— А как же? А вдруг, что не так напишу? А вдруг не так поймет меня Настенька? — Развел руками Уткин, потом снова погрустнел: — Вдруг подумает, что я все такой же неуч, каким и был. Что ничего у меня в жизни не поменялось.

— Ты пограничник, Вася. Это уже много.

— Я знаю, — вздохнул Вася, а потом насупился. — Но к Димке комсоргу я не буду подходить. Он и правда языкатый, да только не в ту сторону. Потом вся застава будет знать, что я… Короче… Поможешь?

— То есть, ты хочешь, чтобы я тебе подсказал, что твоей Настеньке написать? — Вопросительно приподнял я бровь.

— Чтобы сочинил для тебя письмо?

Вася несмело кивнул.

— Так это ж получится, — я ухмыльнулся, — получится, что не ты Настеньке письмо напишешь, а я. Что это не твои мысли, чувства, она там увидит, а мои. Совершенно незнакомого ей человека. Думаешь, после такого, станет ей в душе тепло?

Вася задумался, наморщил лоб и подпер рукой свой крепкий подбородок.

— Ну а как же мне тогда быть? — Наконец, спросил он.

— Просто написать письмо. Самому. Как можешь, и теми словами, которые сам решишь подобрать. Выразить свои чувства так, как умеешь.

— Да я ж говорю… Не писец я…

— Не писарь, ты хотел сказать?

Уткин задумчиво приподнял взгляд.

— Ну… Ну да. Не писарь.

— Ну неужели ты с Настенькой никогда в жизни и словом не обмолвился?

— Как это не обмолвился? — Вася удивленно приподнял брови. — Обмолвился. Мы много говорили про всякие вещи. Да у нас всегда было о чем поговорить!

— Ну вот, — я улыбнулся, — и не стеснялись же?

— А чего тут стесняться?

— И она тебя не высмеивала?

— Настенька? Высмеивать? — Вася сделал такое лицо, будто бы даже обиделся. — Да никогда в жизни!

— Так а чего же ты стесняешься ей письмо написать? Ведь говорил же с ней ты. Сам. Своим собственным ртом. А теперь хочешь, чтоб за тебя с Настенькой кто-то другой разговаривал.

Лоб Васьки наморщился еще сильнее от глубокой задумчивости. Потом Уткин будто бы просиял.

— Ну вот, дерзай. — Я улыбнулся.