Подвигъ

Валентина Львовна была къ нему такъ же равнодушна, какъ къ высокому, носатому англичанину съ сѣдой щетиной на узкой головѣ и съ пестрымъ шарфомъ вокругъ шеи, который каталъ ее на салазкахъ.

«Мужъ вернется только въ іюлѣ», — сказала она и принялась разспрашивать про Зилановыхъ. ...«Да-да, я слышала, — несчастная мать, —» (Мартынъ упомянулъ объ Иринѣ). — «Вы вѣдь знаете, съ чего это началось?» Мартынъ зналъ: четырнадцатилѣтняя Ирина, тогда тихая, полная дѣвочка, склонная къ меланхоліи, оказалась съ матерью въ теплушкѣ, среди всякаго сброда. Онѣ ѣхали безконечно, — и двое забіякъ, несмотря на уговоры товарищей, то и дѣло щупали, щипали, щекотали ее и говорили чудовищныя сальности, и мать, улыбаясь отъ ужаса, безпомощно старалась ее защитить и все повторяла: «Ничего, Ирочка, ничего, ахъ, пожалуйста, оставьте дѣвочку, какъ вамъ не совѣстно, ничего, Ирочка...» — и совершенно такъ же вскрикивала и причитала, и совершенно такъ же держала дочь за голову, когда, уже въ другомъ вагонѣ, поближе къ Москвѣ, солдаты — на полномъ ходу — вытискивали въ окно ея толстаго мужа, который чудомъ подобралъ семью на засыпанной снѣгомъ станціи. Да, онъ былъ очень толстъ и истерически смѣялся, такъ какъ застрялъ въ окнѣ, но наконецъ напиравшіе густо ухнули, и онъ исчезъ, и мимо пустого окна мчался слѣпой снѣгъ. Затѣмъ былъ у Ирины тифъ, и она непонятно какъ выжила, но перестала владѣть человѣческой рѣчью и только въ Лондонѣ научилась по разному мычать и довольно сносно произносить «ма-ма».

Мартынъ, никогда какъ-то Ириной не занимался, давно привыкнувъ къ ея дурости, но теперь что-то его потрясло, когда Валентина Львовна сказала: «Вотъ у нихъ въ домѣ есть постоянный живой символъ». Зоорландская ночь показалась еще темнѣе, дебри ея лѣсовъ еще глубже, и Мартынъ уже зналъ, что никто и ничто не можетъ ему помѣшать вольнымъ странникомъ пробраться въ эти лѣса, гдѣ въ сумракѣ мучатъ толстыхъ дѣтей, и пахнетъ гарью и тлѣномъ. И, когда онъ по веснѣ впопыхахъ вернулся въ Берлинъ, къ Сонѣ, ему мерещилось (такъ полны приключеній были его зимнія ночи), что онъ уже побывалъ въ той одинокой, отважной экспедиціи и вотъ — будетъ разсказывать, разсказывать. Войдя къ ней въ комнату, онъ сказалъ, торопясь это выговорить, покамѣстъ еще не подпалъ подъ знакомое опустошительное вліяніе ея тусклыхъ глазъ: «Такъ, такъ я когда-нибудь вернусь и тогда, вотъ тогда...» «Ничего никогда не будетъ», — воскликнула она тономъ пушкинской Наины. Была она еще блѣднѣе обыкновеннаго, очень уставала на службѣ; дома ходила въ старомъ черномъ бархатномъ платьѣ съ ремешкомъ вокругъ бедеръ и въ шлепанцахъ съ потрепанными помпонами.