Подвигъ

Послѣ обѣда была опять прогулка, но куда болѣе пріятная, такъ какъ, во-первыхъ, вышло солнце, а, во вторыхъ, Дарвинъ всѣхъ повелъ въ галлерею, гдѣ имѣлось, по его словамъ, старинное, замѣчательно прыткое эхо, — топнешь, а оно, какъ мячъ, стукнетъ въ отдаленную стѣну. И Дарвинъ топнулъ, но никакого эхо не выскочило, и онъ сказалъ, что очевидно его купилъ какой-нибудь американецъ для своего дома въ Массачусетсѣ. Затѣмъ притекли къ Мартыну въ комнату, и вскорѣ явился Арчибальдъ Мунъ, и Соня тихо спросила у Дарвина, почему у профессора напудренъ носъ. Мунъ плавно заговорилъ, щеголяя чудесными сочными пословицами. Мартынъ находилъ, что Соня ведетъ себя нехорошо. Она сидѣла съ каменнымъ лицомъ, но вдругъ невпопадъ смѣялась, встрѣтясь глазами съ Дарвиномъ, который, закинувъ ногу на ногу, уминалъ пальцемъ табакъ въ трубкѣ. «Что же это Вадимъ не идетъ?» — безпокойно сказалъ Мартынъ и потрогалъ полный бочокъ чайника. «Ну, ужъ наливайте», — сказала Соня, и Мартынъ завозился съ чашками. Всѣ умолкли и смотрѣли на него. Мунъ курилъ смугло-желтую папиросу изъ породы тѣхъ, которыя въ Англіи зовутся русскими. «Часто пишетъ вамъ ваша матушка?» — спросила Зиланова. «Каждую недѣлю», — отвѣтилъ Мартынъ. «Она поди скучаетъ», — сказала Ольга Павловна и подула на чай. «А лимона, я какъ посмотрю, у васъ и нѣтъ», — тонко замѣтилъ Мунъ — опять по-русски. Дарвинъ вполголоса попросило Соню перевести. Мунъ на него покосился и перешелъ на англійскую рѣчь: нарочито и злобно изображая средній кембриджскій тонъ, онъ сказалъ, что былъ дождь, но теперь прояснилось, и, пожалуй, дождя больше не будетъ, упомянулъ о регаттѣ, обстоятельно разсказалъ всѣмъ извѣстный анекдотъ о студентѣ, шкапѣ и кузинѣ, — и Дарвинъ курилъ и кивалъ, приговаривая: «Очень хорошо, сэръ, очень хорошо. Вотъ онъ, подлинный, трезвый британецъ въ часы досуга».

Раздался топотъ на лѣстницѣ, и, съ размаху открывъ дверь, вошелъ Вадимъ. Одновременно его велосипедъ, который онъ оставилъ въ переулкѣ, приладивъ опущенную педаль къ краю панели, съ дребежжаніемъ упалъ, — этотъ звонъ всѣ услышали, ибо второй этажъ находился на пустяковой высотѣ. Руки у Вадима, маленькія, съ обгрызанными ногтями, были красны отъ холода рулевыхъ роговъ. Лицо, покрытое необыкновенно нѣжнымъ и ровнымъ румянцемъ, выражало оторопѣлое смущеніе; онъ его скрывалъ, быстро дыша, словно запыхался, да потягивая носомъ, въ которомъ всегда было сыро. Былъ онъ одѣтъ въ мятые, блѣдно-сѣрые фланелевые штаны, въ прекрасно сшитый коричневый пиджакъ и носилъ всегда, во всякую погоду и во всякое время, старыя бальныя туфли. Продолжая посапывать и растерянно улыбаться, онъ со всѣми поздоровался и подсѣлъ къ Дарвину, котораго очень любилъ и почему-то прозвалъ «мамкой».