Подвигъ

Онъ вслухъ читалъ Мартыну такихъ русскихъ поэтовъ, коихъ тотъ не зналъ даже и по имени. Придерживая страницу длинными, чуть дрожащими пальцами, Арчибальдъ Мунъ источалъ четырехстопные ямбы. Комната была въ полумракѣ, свѣтъ лампы выхватывалъ только страницу да лицо Муна, съ блѣднымъ лоскомъ на скулахъ, тремя тонкими бороздками на лбу и прозрачно-розовыми ушами. Дочитавъ, онъ сжималъ узкія губы, осторожно, какъ стрекозу, снималъ пенснэ и замшей вытиралъ стекла. Мартынъ сидѣлъ на краешкѣ кресла, держа свою черную квадратную шапку на колѣняхъ. «Ради Бога, снимите плащъ, отложите куда-нибудь эту шапку, — болѣзненно морщась, говорилъ Мунъ. — Неужели вамъ нравится мять эту кисточку? Отложите, отложите...» Онъ подталкивалъ къ Мартыну стеклянную папиросницу съ гербомъ колледжа на серебряной крышкѣ или вынималъ изъ шкапа въ стѣнѣ бутылку виски, сифонъ, два стакана. «А вотъ скажите, какъ называются тамошнія телѣги, въ которыхъ развозятъ виноградъ»? — спрашивалъ онъ, дергая головой, и, выяснивъ, что Мартынъ не знаетъ: «Можары, можары, сэръ», — говорилъ онъ со смакомъ, — и неизвѣстно, что доставляло ему больше удовольствія, то ли, что онъ знаетъ Крымъ лучше Мартына, или то, что ему удается произнести съ русскимъ экающимъ выговоромъ словечко сэръ. Онъ радостно сообщалъ, что «хулиганъ» происходитъ отъ названія шайки ирландскихъ разбойниковъ, а что островъ «Голодай» не отъ голода, а отъ имени англичанина Холидея, построившаго тамъ заводъ. Когда однажды Мартынъ, говоря о какомъ-то невѣжественномъ журналистѣ (которому Мунъ отвѣтилъ грознымъ письмомъ въ «Таймсъ»), сказалъ, что «журналистъ вѣроятно сдрейфилъ», Мунъ поднялъ брови, справился въ словарѣ и спросилъ Мартына, не живалъ ли онъ въ Поволжьѣ, — а когда, по другому случаю, Мартынъ употребилъ слово «угробить», Мунъ разсердился и крикнулъ, что такого слова по-русски нѣтъ и быть не можетъ. «Я его слышалъ, его знаютъ всѣ», — робко проговорилъ Мартынъ, и его поддержала Соня, которая сидѣла на кушеткѣ рядомъ съ Ольгой Павловной и смотрѣла не безъ любопытства, какъ Мартынъ хозяйничаетъ. «Русское словообразованіе, рожденіе новыхъ словъ, — сказалъ Мунъ, обернувшись вдругъ къ улыбающемуся Дарвину, — кончилось вмѣстѣ съ Россіей; то-есть два года тому назадъ. Все послѣдующее — блатная музыка». «Я по-русски не понимаю, переведите» — отвѣтилъ Дарвинъ. «Да, мы все время сбиваемся, — сказала Зиланова. — Это нехорошо. Пожалуйста, господа, по-англійски». Мартынъ межъ тѣмъ приподнялъ металлическій куполъ съ горячихъ гренковъ и пирожковъ (которые слуга принесъ изъ колледжской кантины) провѣрилъ, то ли доставили, и придвинулъ блюдо поближе къ пылающему камину.