Подвигъ

Такой разнообразной и дикой красоты не было въ Англіи, природа казалась оранжерейной, ручной; въ геометрическихъ садахъ, подъ моросящимъ небомъ, она умирала безъ роскошныхъ причудъ, но по-своему были прекрасны розовато-сѣрыя стѣны, прямоугольные газоны, покрытые въ рѣдкія погожія утра блѣднымъ серебромъ инея и выгнутый каменный мостикъ надъ узкой рѣкой, образовавшій полный кругъ со своимъ совершеннымъ отраженіемъ.

Ни скверная погода, ни ледяная стужа спальни, гдѣ традиція запрещала топить, не могли измѣнить мечтательную жизнерадостность Мартына. Одиночество веселило его. Свою рабочую комнату, жаркій каминъ, пыльную піанолу, безобидныя литографіи по стѣнамъ, низкія плетеныя кресла и дешевыя фарфоровыя штучки на полочкахъ, — все это онъ отъ души полюбилъ. Когда, поздно вечеромъ, умирало священное пламя камина, онъ кочергой скучивалъ мелкіе, еще тлѣющіе остатки, накладывалъ сверху щепокъ, наваливалъ гору угля, раздувалъ огонь фукающими мѣхами или, занавѣсивъ пасть очага просторнымъ листомъ «Таймса», устраивалъ тягу: напряженный листъ пріобрѣталъ теплую прозрачность, и строки на немъ, мѣшаясь съ просвѣчивающими строками на исподѣ, казались диковинными знаками тарабарскаго языка. Затѣмъ, когда гулъ и бушеваніе огня усиливались, на газетномъ листѣ появлялось рыжее, темнѣющее пятно и вдругъ прорывалось, вспыхивалъ весь листъ, тяга мгновенно его всасывала, онъ улеталъ въ трубу, — и поздній прохожій, магистръ въ черномъ плащѣ, видѣлъ сквозь сумракъ готической ночи, какъ изъ трубы вырывается въ звѣздную высь огневласая вѣдьма, и на другой день Мартынъ платилъ денежный штрафъ.

Будучи одаренъ живымъ и общительнымъ нравомъ, Мартынъ оставался одинъ недолго. Довольно скоро онъ подружился съ нижнимъ жильцомъ, Дарвиномъ, да познакомился кое-съ-кѣмъ на футбольномъ полѣ, въ клубѣ, въ общей столовой. Онъ замѣтилъ, что всякій считаетъ должнымъ говорить съ нимъ о Россіи, выяснить, что онъ думаетъ о революціи, объ интервенціи, о Ленинѣ и Троцкомъ, а иные, побывавшіе въ Россіи, хвалили русское хлѣбосольство или спрашивали, не знаетъ ли онъ случайно Иванова изъ Москвы. Мартыну такіе разговоры претили; небрежно взявъ со стола томъ Пушкина, онъ начиналъ переводить вслухъ стихи: «Люблю я пышное природы увяданье, въ багрецъ и золото одѣтые лѣса». Это возбуждало недоумѣніе, — и только одинъ Дарвинъ, большой, сонный англичанинъ въ канареечно-желтомъ джамперѣ, развалясь въ креслѣ, сопя трубкой и глядя въ потолокъ, одобрительно кивалъ.