Сердце под прицелом

Пусть без любви… – последнее выдохнула крайне тихо, а укололо так, что с ровной рожей не вынес. – Это не просто «было дело»! Не ерунда какая-то! Это мерзко, Руслан! Это низко! Это подло!

Конкретно этот наезд ударил еще основательней. Вскрыл нарыв, о котором сам не знал. Гной хлынул в кровь. А та с глухим гулом подняла давление. До болевых ощущений.

Это не просто выбесило. Это, на хуй, срезало адекватность.

– Ты, блядь, смотрела мимо меня. Днем шарахалась, будто я тебя насиловать пытался. А ночью, если перепадало вместе спать, вбивалась в стену! Мне, что, вместе с тобой обет смирения надо было взять?! Не тот я человек, Милка! Не из терпил, соррян. И морали мне твои – по боку. Оправдываться не намерен. Не за что, – дал с жару, на автомате отпихивая ее от заревевшего в очередной раз «Добрыни».

На самом деле уже оправдывался.

Сука.

Не признавая паники, рвал глотку вразрез с той выдержкой, что никогда прежде не позволяла пускать эмоции в голос. Всегда думал: на хуй надо. А сейчас… Сейчас меня, блядь, разрывало.

Ребенка ей в руки не возвращал по причине того же ебучего страха.

Вдруг уйдет?

– Никаких моралей я тебе читать не собиралась, Чернов! Но такого… Такого ответа точно не ожидала! – в тоне уже не только боль слышалась, но и разочарование.

Из-за него меня внутренне передернуло, аж потом покрылся, но виду, ясное дело, не подал.

– А что ты ждала? Чтобы я себе хребет сломал, падая тебе в ноги?! – гаркнул с надрывом. – Так такого не будет. Никогда. Я, блядь, мужик. Либо принимай как есть и не еби мозги, либо расходимся, к чертовой матери, – протолкнул на характере.

И застыл.

Не только дыхание сперло. Сердце загнало в силки. И как бы агрессивно оно ни билось, своей мощностью эти узы порвать не могло.

Милка молчала, продавливая в ответку стеклянным взглядом.

Я сделал вдох. Поднявшуюся с этим процессом дрожь, прочищая глотку, прожал глухим хрипом.

– Один момент учти, – отсеял с угрозой. За грудиной кинуло то ли жаром, то ли стальными шипами. Так яростно, что показалось, плоть изнутри вздулась волдырями. – Поставим точку – все. Хода назад не будет. Я туда, откуда меня вышвырнули, не возвращаюсь. Не та натура. Сдохну, но не приползу. Ясно?

У нее… Блядь… Глаза, щеки, губы, шея – все горело. Видел. И сам ощущал этот адский жар. Но ничего определенного она не выдала.

Я чувствовал себя как говно. Наделенное стыдом, виной и гребаным страхом, но, сука, говно.

А ей будто тупо осточертело скандалить.

– Ясно, – все, что выжала конкретно по нашим вопросам. И вернулась к маниакальной заботе о сыне: – Дашь мне Севу? Его кормить пора.

С такой уже ни хуя не стрясешь. Это я знал по опыту.

Да и самого заебало тащить все эти предъявы.

Я ей, сука, кто?..

Отдал Севу молча. Как ни топил тревогу, но с ним будто шмат сердца оторвал.

Не глядя на СВОЮ.