Сердце под прицелом

– Красивая, – вот прям так и обратился. И после паузы для ясности обуглил с нажимом: – Ты, пиздец, красивая. Я в отлете.

Ломанулся руками по телу. Нет, блядь, врезался всеми рецепторами. Импульсы сбились и шатко заходили по организму, выдавая исключительно стихийные реакции.

Но я, один хер, не мог сбавить ход.

Наблюдая, как алеют щеки СВОЕЙ, как сгущается ее взгляд, как ускоряется и перебивается судорожными рывками дыхание, жег кружево ладонями. Мать твою, такое тонкое, что не было надобности снимать.

Все просматривалось. Все чувствовалось.

И губами сосок не менее удачно захватывался. Через скребущую сетку с напором втянул в рот, и СВОЯ задышала с таким надрывом, что меня захлестнуло.

– Русик… Рус…

Продолжая ласкать языком, собрал ладонью у основания. Загребал и мял не столько ради себя, сколько ради нее. Хотел, чтобы СВОЯ от удовольствия вздрагивала, выгибалась, стонала.

В тот момент кайфовал именно от ее реакций.

Милка цеплялась за меня ногтями. Я за нее – пальцами. Теряя контроль, оставлял следы не только на чувствительной плоти сисек, но и на ее боках, бедрах, ягодицах.

Когда слишком сильно затряслась, переключился губами на шею. Грудь не отпускал – мял и выкручивал. Второй рукой нырнул в волосы. Спутывая их, одичало зализывал. И, сука, кусал – так, мать вашу, голодно было. Присасывался, попутно впечатывая с такой силой, что заскрипела рама балкона. Пока добрался до рта Милки, вся она не только в моей слюне была, но и в розоватых кровоподтеках.

– Ха-а… Ха-а… – так дышала, прежде чем накрыл.

Сцепились, и затянуло. В вакуум. Непонятно, кто активнее. Образовалась какая-то буферная предгрозовая зона. С раскатами, порывами и повышенной влажностью. Сука, крайне интимной и чертовски охуенной влажностью.

Вкус СВОЕЙ – отдельная тема. Не врал про сладость. Но и на том не все. Он, на хрен, был таким концентрированным и мощным, что вызывал не только лютый торч, но и глубинную зависимость. В том суть, что усиливался этот вкус и выражался ярче на этапе смешивания с моим. Бешеная гремучка. Готов был пускать ее по своим и ее венам вечность.

Ну и губы, язык… Сука, да даже небо… Тактильно все ощущалось особенным.

И двигалась Милка именно так, как я научил. Теперь это с ней на всю жизнь.

Моя же. Моя.

Спустившись обратно к груди, дернул все-таки кружево вниз. Не снимал, но сиськи вынул. К одной присосался. Затем ко второй. СВОЮ придерживал уже в обхват спины. И все равно казалось, что вывалим стекло, о которое она, инстинктивно отшатываясь, билась то плечами, то головой.

– Русик… – пискнула на выдохе, когда коснулся кружева между ног.

Лоскут был пиздец каким мокрым.

Удерживая Милку, невзирая на череду коротких, но оглушительно громких стонов, начал с собственным глухим порыкиванием натирать им ее плоть.

До жара.