Череп под кожей

Эмброуз наполнил заварочный чайник и налил себе еще чашку чая, потом лениво устроился рядом с Корделией.

– Вот что удивляет меня, когда речь идет о политических убеждениях. Ее кузину, женщину, с которой они практически выросли вместе, зверски убили и вскоре будут профессионально разделывать в кабинете патологоанатома. Очевидно, что у нее шок. Но, по сути, она переживает не больше, чем если бы ей сообщили, что у Клариссы случился приступ ревматизма. Однако стоит лишь упомянуть о несчастном Союзе британских патриотов Ральстона, как у нее начинается настоящая истерика.

– Она напугана, – заметил Айво.

– Это и так ясно, но кем? Ведь не жалкой же кучкой воинов-дилетантов?

– Иногда я и сам их боюсь. Полагаю, она права насчет денег и Ральстон получит бо2льшую часть. Это сколько?

– Не знаю, мой дорогой Айво. Кларисса никогда не посвящала меня в подробности своих личных финансов. Мы не были настолько близки.

– А я думал, что были.

– Даже если бы и были, сомневаюсь, что она поделилась бы этими сведениями. У Клариссы была одна удивительная особенность. Вы не поверите, но это правда. Она любила сплетничать, но умела хранить секреты, когда хотела. Кларисса обожала тайны и полезные сведения выдавала крупицами.

– Как необычно и как опасно, – непринужденно заметил Айво.

Корделия посмотрела на них – в яркие, горящие недобрым огоньком глаза Эмброуза и на обтянутый кожей угловатый скелет Айво, сидевшего в кресле, на его длинные костлявые кисти и запястья, которые казались слишком худыми и хрупкими, на землистого цвета лицо с выпирающими скулами, повернутое к потолку с лепниной. Ее охватили противоречивые чувства: злость, глубокая жалость и менее знакомое чувство, в котором она угадала зависть. Они выглядели настолько уверенными в своей насмешливой независимости. Неужели что-то действительно могло тронуть или разволновать их души, кроме перспективы испытать боль на себе? Но даже физическую боль, которая уравнивает всех, они встретили бы с отвращением или саркастическим презрением. Разве не так Айво смотрел в глаза собственной смерти? Тогда с какой стати ожидать, что он станет оплакивать женщину, которая никому из них особо не нравилась, а теперь лежала наверху с раздробленным лицом? И все же не обязательно было повторять избитый афоризм Донна, чтобы почувствовать: они отдавали дань смерти, и что-то в их отношениях, в самом замке, в воздухе, которым они дышали, подверглось влиянию произошедшего и слегка изменилось. Вдруг она почувствовала себя очень одинокой и очень молодой. Она заметила, что Эмброуз смотрит на нее. Словно прочитав ее мысли, он сказал:

– Отчасти ужас убийства заключается в том, что оно лишает усопшего прав. Полагаю, никто из находящихся в этой комнате не был особенно предан Клариссе.