Опасная красота. Поцелуи Иуды

 — Вы больной! Ненормальный! Зачем заставили меня смотреть на это? Я не ваша стажерка! Я простой архивный сотрудник и никогда не хотела стать офицером! Если хотите — можете рассказать все Шенку! Мне наплевать, вы слышите это?

Проходившие мимо работники морга с интересом на нас косились, а Трой, не убирая своих тяжелых рук, проговорил где-то рядом с моим виском, обдавая теплым кровавым дыханием:"

"— Я взял тебя потому, что ты… прикольная девочка, Моника. Потому, что можешь обратить внимание на интересные детали и потому, что ты одна заметила воск там, где проглядели эти слепые идиоты. А еще потому, что у тебя такие кайфовые испуганные зеленые глазищи. Как два осколка бутылочного стекла. Простого бутылочного стеклышка, но знаешь что? В этой бутылке плескался чистейший абсент. Ты когда-нибудь пила абсент? Терпкая горечь в окружении медовых ноток — вот такая ты. Ты ждешь, когда я тебя трахну — это в твоих глазах, и ты не можешь это спрятать. Смотри, я ведь даже не прикоснулся к тебе, а ты уже меня хочешь… Мы могли бы сделать это прямо сейчас, слышишь? Прямо в туалете морга, как на это смотришь? Что бы ты сейчас не сказала, зайчонок, я знаю — от одной этой мысли ты уже течешь.

Я вынула аккуратно сложенный пластиковый пакет из своей сумки, борясь с желанием просто пойти и швырнуть его в помойное ведро. Но нет, конечно, я не могла пойти на это. Это же была я — послушная, безотказная, исполнительная Моника Калдер. Моника Калдер, которая безропотно выполняет все, что ей говорят. Которая не возмущается, не отстаивает свою точку зрения. Которая изо всех сил пытается быть для окружающих хорошей. Которая отчаянно хочет, чтобы ее любили…

Как только достаю его рубашку из пакета, его настойчивый запах окутывает меня. Острый, мужской запах горьковатой туалетной воды и свежего пота, и вся эта вещь, его вещь, несет на себе яркий отпечаток его подавляющей энергетики, как будто сам Кастор Трой внезапно оказался в моей маленькой комнатке.

Я вспоминаю то, как под его напором была размазана по стенке, вспоминаю линии его гладкого, рельефного торса. Никогда не видела обнаженного мужского торса, и не подозревала, насколько это завораживающее зрелище. Я вспоминаю его карие с буроватыми вкраплениями глаза и обжигающее дыхание, а затем прижимаю к себе грязную рубашку, которую он, швырнув мне на колени, велел выстирать, и обоняю ее, с ужасом чувствуя, как наливается мое лоно.

Это неправильно! Господи, это неправильно! Это отвратительно и грязно…

Но, вместо того, чтобы одуматься, остановиться, я, как во сне, дергаю поясок своего халата и, голая, оседаю на свою узкую кровать, не выпуская рубашки из дрожащих, неверных рук.

Плотный, жесткий белый хлопок, который сводит с ума, на моей обнаженной коже.