Любовь без поцелуев (СИ)

– А семья? Как ты представляешь себе свою семью?

Я почувствовал в себе дикое желание придушить тётку её же собственными бусами и позавидовал Стасу, который когда-то осуществил подобное желание.

– У меня не будет семьи. Я не хочу жену и детей… Мне это не нужно. Я не такой человек.

– Ты слишком молод, чтобы это понять, – с сердечностью, от которой меня затошнило, начала Бусы, а Галстук покивал в такт. – Мужчинам сложно понять, что это за радость – дети. Сейчас тебе кажутся важными твои друзья и все твои увлечения, но однажды ты поймёшь, что ничего из этого не стоит простого человеческого счастья – придя домой, обнять своих жену и детей!

– То-то моя мать свалила в Америку от такого счастья!

Я встал. Эти разговоры я знал наизусть. Такое было уже полгода назад. Меня таскали в какую-то шарагу, где несимпатичные личности, у которых, кроме ссылок на Бога, и аргументов-то не было, заливали мне о семейном счастье и ставили записи с перевоспитавшимися американскими геями, судя по одежде – из середины восьмидесятых.

– Не бывает никакого семейного счастья! Я его не хочу. Я хочу жить интересно и умереть в одиночестве. Всё. Не надо мне тут…

Я вспомнил Стаса, которого в интернат отправила его родная мать. Как он стоял и смотрел на меня, когда я уезжал. Вот уж кому бы не стали ничего заливать про святость института семьи.

– И вообще, кому в наше время нужна семья? Если мне вдруг придёт в голову завести ребёнка (тут я поморщился), то не обязательно же жениться! Кто-нибудь может родить тебе за деньги и всё.

– И твой ребёнок будет расти без матери! – вклинилась вдруг Светлана.

Её-то кто просил голос подавать?

– Я рос без матери и ничего, не умер."

"Я ушёл из-за стола в свою комнату. Этот разговор, вроде совершенно обычный, наложил на мою душу очень тягостный отпечаток. Что-то в нём такое было… Какой-то скрытый подтекст, который я не смог расшифровать. Надо было, наверное, остаться и ещё подискутировать с Галстуком и Бусами, но я не мог. Такие разговоры всегда шли по одному и тому же пути. Начинались длинные рассуждения о бессмысленности жизни гея, о пустоте, о том, что все геи на самом деле сожалеют, что они не натуралы, и тайная мечта каждого гея – излечиться, завести семью и умереть в возрасте ста лет, окружённым скорбящими внуками и сопливыми правнуками. «Ждущими твоего наследства», – обычно добавлял Спирит. Мне даже, помнится, давали почитать книжечку одного такого «излечившегося». Всё, что я из неё понял – этот неведомый мне тип был редким трусом. Он боялся себя и своих желаний, он боялся полюбить мужчину и относился к себе, как к больному. В его словах, там, где он писал о своём «излечении», звучало огромное облегчение. Пронесло. Он смог. Он как все. Как будто его пронесло… мимо лагеря смерти, не меньше.