Любовь без поцелуев (СИ)

Что бы я сделал в такой ситуации?

Знаю. Позвонил бы отцу."

"Сколько раз я попадал в милицию? Раз, два… шесть, семь… и тот случай, когда в клубе меня арестовали за компанию… Драки, хулиганство… Тот случай, когда мы все нажрались и решили покататься, а я был самый трезвый – не промахнулся ключом мимо замка зажигания. И всегда это заканчивалось одинаково: я просил позвонить домой и через полчаса приезжал отец (или Витя), и ещё через полчаса я уезжал. Потом, конечно, следовали воспитательные работы, нотации, штафные санкции, лекции на тему: «Ты меня хочешь в гроб загнать раньше времени и кому ты будешь нужен после моей смерти!» – (которые я ненавидел всей душой, потому что от них что-то, каждый раз, неприятно ёжилось в груди, словно я, и впрямь, был виноват). Но как же приятно было, вернувшись домой из обезьянника, содрать грязную одежду и завалиться в горячую ванну! «И не забудь шампунь от блох!» – орал отец через дверь. «Да пошел ты!» – орал я в ответ, но шампунь доставал. Мало ли, что я там мог подцепить, с этими бомжами.

А Стасу звонить некому. Вот просто так – некому. И он это знает. Всегда знает. Всякий раз знает, что никто за него не вступится. Я бы так жить не смог.

– Да поебать… Это же не сразу меня посадят. Сначала заявление, потом ещё всякие опросы-допросы, потом ещё всякая хуйня. Если они меня отсюда не увезут, то пожалеют! Хотя, всё равно, пожалеют… Не на вечность же меня посадят! Как бы они там ни пыжились, что бы ни писали, причинение лёгкого вреда здоровью – максимум…

Видно, что Стас уже думал об этом и прикидывал для себя варианты. И от этого ещё пакостнее становилось. От того, что ничего нельзя сделать. Что я, конкретно я – Максим Веригин, ничего не могу сделать.

– А если сказать директору, ну, что ты расскажешь про него всё?

– И чё? И кто меня послушает?

Это верно. Это я уже тогда, после случая с физруком, понял. Физрук… Крупные, липкие мурашки по телу и лёгкая тошнота… Леночка с пустым взглядом… Бррр…

– Стас, – я стараюсь говорить уверенно, так, как всегда, когда говорил, что мне уже есть восемнадцать, – ты не сядешь.

– Да ладно? – я снова представляю его лицо, как он улыбается в темноте и подвигаюсь к щели, близко-близко, потому что слышу, что он тоже подвигается, и его дыхание – я чувствую его совсем отчётливо. Пытаюсь протиснуть пальцы под дверь, хотя ясно, что это бесполезно.

– А вот и не ладно, – голос у меня, по-прежнему, уверенный, – я что-нибудь придумаю.

– Ну-ну, успехов в учёбе и спорте… Если чего, держись Вовчика, он парень хороший. Банни!

– А?!

– Не плачь. Ты же не дура сопливая!

– Ненавижу их всех! Ненавижу!

– Ну и правильно. Ничего, всё со мной будет нормально. Не сдохну. А сдохну – ничего страшного.