Любовь без поцелуев (СИ)

Стас уже был там, высыпал из вёдер картошку в плоский поддон. Я бессильно прислонился к косяку – всё казалось чересчур резким. Вода – тугой прозрачной струёй – жестоко колотила в жестяной поддон и картошка грохотала, как камнепад, и запахи с кухни были, почему-то, приторно-органическими, с ноткой помоев и барахлящей канализации, и Стас… Стас на этом фоне тоже казался какой-то неестественной фигурой, и мне вдруг почудилось, что это какой-то совершенно незнакомый мне человек.

Как и вчера, он был в одной майке – уже без пятен крови. Как-то очень внезапно я понял, что он, действительно, очень сильный и запросто мог бы вчера забить меня до смерти. И не только меня. Наверное, и с Григорием Николаевичем он бы запросто справился.

Наверное, вот таким становишься, если всё время надеешься только на себя. Наверное, вот таким меня мечтал бы видеть мой отец – сильным, изобретательно жестоким, хитрым… и без всякой личной жизни. Может, предложить ему усыновить Стаса?

Он поднял на меня свой странный взгляд. Что у человека за лицо – ничего по нему непонятно!

– Вон – ножик, вон – табуретка. Бери ведро, ну и … – он не договорил, отвернувшись.

На меня ему тоже, наверное, смотреть противно теперь. Ну, хоть педиком не назвал, и то счастье.

====== 11. О чём говорят мальчики ======

Привет вам мои любимые три с половиной читателя, которые мне особенно дороги. У меня вопрос к вам – всё ли у меня впорядке с мотивацией и внутренней логикой персонажа? У меня-то в голове всё очень стройно и я отлично их понимаю, но со стороны? Как со стороны? В рамках логиги личности – они адекватны? И пожелайте мне удачи – я жду звонка после собеседования

– Урод! Вот ведь педрила подлый! – я, от избытка чувств, пинал кровать. Кровать держалась, но вот уже спинка начала как-то подозрительно хлопать. Пожалуй, надо переключиться на батарею, но что радости её пинать? Пинать надо по-живому, по-мягкому, чтоб дёргалось и вырывалось. Ух, я бы сейчас этого педика отпинал! Так и представляю – Макс на полу, свернулся, закрывает свою рожу противную ладонями, нос разбит, а я изо всех сил пинаю, так, что рёбра ломаются…"

"– Стаааас! Сатанислав Евгеньевич! Комнин, приём! – Игорь сидел на своей кровати, поджав ноги, и пытался до меня доораться. – Хватит ломать кровать! Или ты забыл, что это последняя кровать такого размера в интернате?

– А ведь и впрямь, – не смог я не согласиться, и, развернувшись, от души пнул кровать Игоря.

– Эй, а мою-то за что?

– А таких кроватей полно!

– А уняться не судьба?

– Нет! – и я, развернувшись, пнул теперь уже свою тумбочку, из которой вылетели мыльница и бритвенный станок.