По высшему классу

— Джесси, дорогая, извини, что звоню тебе так поздно… Слава богу, а то я боялась, что ты уже спишь. Послушай, мне необходимо повидаться с тобой. Могу я приехать завтра и остановиться у тебя на несколько дней? О, прекрасно! Буду как раз к обеду. Нет, сейчас не могу говорить. До завтра.

Эти простые действия помогли ей немного прийти в себя, и, достав чемодан, она принялась укладывать вещи. Собрав все необходимое, она распахнула дверь. В гостиной никого не было. Налив томатного сока и прихватив немного фруктов и крекеров из буфетной, она вернулась к себе, оставив дверь открытой. Ее не заботило, где будет сегодня ночевать Вито. Уж конечно, не в одном с ней доме после того милого спектакля, который он ей устроил, решила Билли.

… — Да я бы стукнула его по башке чем-нибудь тяжелым, — воскликнула Джессика, — а если бы случайно и убила, то любой суд присяжных оправдал бы меня. Да как ты только смогла выслушать весь этот злобный вздор и остаться спокойной?

— До сих пор не понимаю, — ответила Билли с какой-то неестественной безучастностью. — Чем больше он распалялся, тем спокойнее я становилась. Мне казалось, что каждое его слово действует как анестезия, отключая все чувства, одно за другим, разрывая все, что связывает нас. Я смотрела на него и словно пробуждалась от сна. Все, что было, начало представляться в другом свете, и потом между нами возникла невидимая стеклянная стена… как будто мы находимся в разных комнатах… у меня появилось ощущение, что он стоит на сцене, а я сижу в зрительном зале. Передо мной был Вито, но это был не он. Я не могла поверить, что вышла замуж за этого человека. Я и сейчас не верю. Это так страшно. Даже не представляю, что мне следовало бы чувствовать. Мы никогда так раньше не ссорились. Я и сейчас нахожусь в каком-то столбняке. Единственное, на что я была способна, — это поднять его на смех, у меня не было сил возражать. Я и теперь не чувствую злости, а знаю, что должна бы. Как ты думаешь, может, это из-за ребенка? Чувство самосохранения?

Билли сделала несколько глотков ментолового чая, приготовленного для нее Джессикой в роскошном будуаре, который она называла «кабинетом». В ее большой квартире на Пятой авеню, выходящей окнами на Центральный парк, эта комната была, что называется, под запретом, сюда не разрешалось входить никому, особенно детям Джессики — а их у нее было пятеро, — докучавшим ей своей беготней, да и Дэвиду, ее мужу, тоже. Накануне он отправился в Бостон по делам инвестиций своего банка. Джессика внимательно посмотрела на подругу своими близорукими глазами, растерянность, прозвучавшая в последних словах, насторожила и обеспокоила ее больше, чем все, рассказанное до этого.