По ту сторону решетки

Иногда до боли в пальцах сжимала дверную ручку, снова переживая тот момент, когда Матвей пытался вытащить меня из запертой ванной. Иногда вынуждена была смотреть в собственные лихорадочно блестящие глаза, в которых читалось откровенное безумие.

Но теперь к ним добавилось еще два, и героем обоих был Дэн. В первом он женился на Славиной, которая радостно кружилась в свадебном платье и чувственно целовала его в губы, обхватив руками за шею. Во втором Лазарев просто смотрел на меня бесстрастным, ничего не выражающим взглядом, а я звала его, пыталась дотянуться до него рукой, но не могла, из-за холодных прутьев разделяющей нас решетки.

Каждый из таких снов заканчивался тем, что я просыпалась в слезах, иногда от собственных криков и всхлипов, однако в СИЗО это не стало причиной поместить меня в одиночную камеру. Но, поскольку здесь никто не был связан обещанием оставить факт моей психической нестабильности в тайне, эта информация быстро дошла до Прокопьева и он, не откладывая в долгий ящик, назначил в отношении меня психолого-психиатрическую экспертизу.

Именно в ее ожидании я и томилась в местных застенках, поскольку иные следственные действия с моим участием были выполнены.

Время по-прежнему будто замерло и не желало течь вперед. Каждый новый день был как две капли воды похож на предыдущий. Менялись лишь рубашки и галстуки на периодически посещающем меня неизменно злорадствующем Прокопьеве, да иногда радовали передачи от мамы и Аллочки. От Дэна не было ни весточки и именно отсутствие новостей о нем изматывало меня куда больше остального, ведь именно о нем мне хотелось знать хоть что-то, хотя я и понимала, что эти знания вряд ли порадовали бы меня.

Раньше я считала одиночество и свободу взаимоисключающими понятиями, но теперь у меня не было ни того, ни другого. Осталась одна апатия. Беспросветная и темная, словно беззвездная осенняя ночь.

— Чего не спишь, Евка? — Оксана села на кровати, зевая и потягиваясь.

Она оказалась в нашей камере первой и дожидалась суда за мошенничество в сфере кредитования. Вообще-то по ее статье обычно избирают более мягкую меру пресечения. Однако обстоятельств ее появления здесь я не выясняла. Да и вообще допытываться о подобном было не принято правилами местного «этикета».

— Не спится что-то, — пробормотала хрипловато и облизнула пересохшие губы.

Тяжелее всего было от отсутствия каких-либо личных границ. И из-за этого приходилось проявлять вежливость даже тогда, когда хотелось побыть одной.

Судя по отдаленному гомону голосов и шуму, время было предрассветным и ложиться спать все равно было уже бессмысленно, да и не хотелось.

— А я выспалась. И уже есть хочу, скорее бы завтрак, — снова зевнула она, прикрывая ладонью рот.