По следу кровавого доктора

Еще не рассветало, лента дороги едва выделялась во мраке. Спина пленника монотонно колыхалась перед глазами капитана. На него накатывались волны сна.

Иногда Мендель падал. Тогда Павел со скрипом нагибался, приставлял пистолет к его виску и объявлял, что считает до пяти, потом начнет стрелять. Пленник вставал и волокся дальше.

Два человека, бредущие по дороге, представляли собой весьма жалкое зрелище. На любого дунь — упадет.

Остался позади поселок Шлезе. Никольский не смотрел на трупы, лежащие там, отворачивался.

Дорога тянулась в скалы, изгибалась. Он принял решение не сворачивать с нее. Лучше пройти лишний километр, чем ползать по скалам.

Все труднее становилось следить за доктором. Тот брел, сильно сутулясь, иногда косился через плечо и хищно ухмылялся. Мол, ладно, я подожду, пока ты окончательно утратишь силы.

Не дождешься, сука! Злость на время заставляла капитана проснуться. Он в ярости пинал Менделя по заднице. Почему тот тащится как неживой?! Потом его сознание вновь уносилось по спирали. Павел брел и видел сны. Ноги его заплетались.

Дорога огибала скалы, тянулась через лес. Потом пошли какие-то карьеры, редкие строения производственных контор, большинство которых лежало в руинах. Светало, но легче от этого не становилось.

В какой-то миг Никольский не смог одолеть сон. Он упал на колени, голова его поникла. Павел сидел в пыли, качался, как былинка, не понимал, что с ним происходит.

Но вовремя включился тревожный звонок. Капитан вскинул голову, стал моргать, прогоняя сонливость. Он обнаружил, что доктор Мендель ковыляет прочь, уже готов вбежать в кусты. Плохой мальчик!

Павел ахнул, кинулся за непослушным пленником, схватил его за шиворот, когда тот уже пролез через кустарник и готов был свалиться в обрыв. Потом капитан погнал клиента обратно к дороге. Голова его вроде прояснилась.

Тут из-за угла какой-то развалюхи вывалился растрепанный немецкий солдат, без каски, но с автоматом, весь такой чумазый, словно побывал в навозной яме. Он явно перенес контузию. Глаза его блуждали. Солдат прихрамывал, кое-как волокся через дорогу и не сразу обнаружил, что он тут не один.

Павел вскинул пистолет. Немец застыл, распахнул глаза.

— Руки вверх! — приказал Никольский.

Он целился в лоб, смотрел не моргая. Тут уж не до сна.

У немца задрожала нижняя губа, отвалилась челюсть. Но крохи разума под черепушкой еще сохранялись. Он медленно поднял руки.

Павел подошел к нему, не отводя ствола, стащил за ремешок автомат. Вот так-то лучше. Он пристроил оружие на плечо, отступил. Немец чуть не плакал, кусал губы.

— Иди отсюда, — сказал Павел и выразительно мотнул стволом. — Живо, говорю! Считаю до трех, и тебя больше нет!

Немец сорвался, как заяц, перелетел дорогу и пропал в скалах.