По любви

Что может усугубить осознание собственной ошибки?

То, что за нее приходится расплачиваться тем, кого ты больше жизни любишь.

Мне в кошмарах снится тот день, когда Нину в наручниках, как матерую рецидивистку, вывели из моего кабинета. А я стоял и ничем не мог ей помочь. Потому что меня тоже по всем правилам приняли.

Так что я поступил бы о-о-очень благородно, если бы теперь сам ее отпустил. Я даже попытался. Но не тут-то было. Нина заупрямилась, и я с чистой совестью отбросил к такой-то матери все свои благородные порывы. Хочет быть со мной? Пусть. Хочет ждать? Допустим.

И вот теперь я стою посреди отдельной камеры, в которую меня с какого-то перепугу перевели, с зажатым в руке телефоном, который мне какого-то черта выдали, и меня трясет. От страха. Ведь если я облажался по всем фронтам, и помощи ждать неоткуда, откуда эта самая помощь пришла?

– Детка… Детка, это я. Слышишь?

– Ставрос! Господи, как я рада, что ты позвонил! Как ты?

Как я? Я сейчас, блядь, растаю. И растекусь лужей. От того, как она произносит мое имя и это «рада»…

– Нормально."

"Ага. Наверное. Только скажи, откуда это все? Отдельная камера, телефон… Мне даже мои юристы, даже за очень большие деньги такого организовать не смогли. Потому что команда сверху – максимально усложнять мне жизнь. Что поменялось, Нина? Почему я вообще решил, что без тебя тут не обошлось?

– Меня в камеру отдельную перевели. Почти что люкс, – шучу плоско, но она смеется. Тихо, счастливо. И как будто бы ничему не удивляясь.

– Я знаю.

– И телефон дали.

– Правда? Ты сможешь мне звонить?!

– Наверное. Время от времени. Не подскажешь, кому мне за эти ништяки сказать спасибо?

Голос звучит скрипуче, как будто мои связки заржавели. Быстро же они. А сколько, кстати, недель прошло с тех пор, как закончились мои допросы? Поначалу по шесть-восемь часов об одном и том же спрашивали, ломая. А потом началась другая стадия – игнор. Которая убивает, просто убивает неизвестностью. Осознанием того, что на воле-то жизнь летит, а тут ни черта, вот вообще ни черта не происходит. И то, что осталось там, здесь кажется таким дьявольски эфемерным, таким хрупким… Я боюсь, все разрушится при малейшем дуновении ветерка. Они вообще что-нибудь делают?! Скорее бы суд. Там уже понятней все будет.

– Мне пока нельзя говорить. Так надо.

– Нина!

– Не рычи, – смеется. – К тебе придет Азаров и все объяснит.

– А цена-то у этого какая?

– Счастье бесценно, – смеется дурочка.

– Ты же понимаешь, что убиваешь меня своим молчанием?

– Давай я не буду молчать. Что тебе рассказать? Хочешь узнать, как мы заключали контракт с французами?

Я готов слушать что угодно, лишь бы ее голосом. Она может читать мне инструкцию к бензопиле, а мне один черт будет кайфово. По крайней мере, так мне кажется, да.