Пленницы судьбы

С другой стороны, признавая законным желание поляков восстановить Польское государство, Константин считал, что это невозможно сделать: «Полякам желать все, что содействует их восстановлению можно и сие желание их признать должно естественным, но действовать им не позволительно, ибо такое действие есть преступление». Он не возражал против созыва польского сейма и против польской конституции, но как только мог насмехался над этими институтами. Провинившимся офицерам Константин говорил, что вот сейчас «задаст им конституцию». Он держал при себе в качестве шута гоф-курьера Беляева, который часто изображал в карикатурном виде польского патриота, над чем потешался цесаревич. Сам он, при поляках, просил у Бога глухоты на время сейма, чтобы не слышать, что они там говорят, считал, что все же лучше у всего сейма отрезать языки... Словом, в Польше он вел себя как сатрап, деспотично, не считался с национальными чувствами поляков, смеялся над их плачем по потерянной свободе, мучил польских офицеров, некогда храбро воевавших под знаменами Наполеона, муштрой и мелкими придирками — шагистика и «военный балет» были, как известно, в крови Романовых. Его шутки бывали очень обидны, ибо Константин был человек циничный и остроумный. Влиятельным временщиком при нем ходил генерал Дмитрий Курута — друг Константина с детских лет. Рано или поздно это должно было кончиться плохо...

Не знаю, смогла бы она сесть рядом с императором Константином Павловичем на русский трон. Циники говорят, что смогла бы — кто из иностранок там только не сидел! Но нам известно, что, получив осенью 1825 года известие о смерти Александра I в Таганроге, цесаревич Константин сразу крикнул жене: «Успокойся! Ты не будешь царствовать!» Для него дело было давно решенное: еще за несколько лет до этого момента, в августе 1823 года, он отрекся от наследования престола, передав все права младшему брату Николаю. Романтики говорят — это он сделал ради любви к Жанетте, которая не хотела править губителями Польши. Прагматики же возражают — да нет! Константин Павлович, зная свой характер, не хотел, чтобы его, как батюшку Павла I, ночью задушили офицерским шарфом....

Сам же Константин писал, что «не чувствует в себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа, чтобы быть когда-либо возведену на то достоинство, к которому по рождению может иметь право».