Пленницы судьбы

Правда, злые языки (а они всегда найдутся) видели тут тонкую интригу Жанетты, которая «пустила в ход все хитрости ума и кокетства», чтобы увлечь Константина. Как бы то ни было, цесаревич был укрощен. И вот с портретом возлюбленной за пазухой он полетел в Петербург, пал к ногам матушки, и та разрешила сыну развод, а Александр I пожаловал графине Грудзинской титул княгини Лович. Сам государь, между прочим, был без ума от красавицы-польки и отчаянно и безуспешно волочился за ней. Важно, что родственники дали согласие на этот брак, видя, сколь благотворно влияет Жанетта на взбалмошного Константина. Н. И. Голицына писала: «Княгиня имела самое благотворное влияние на него: она нередко умеряла вспышки его гнева и умела удерживать его неизменной кротостью своего характера».

Венчание прошло в Варшаве без всякой помпы: жених приехал из дворца Бельведер на кабриолете (он сам управлял лошадьми) и обвенчался с Жанеттой сначала в костеле, а потом в православной церкви, и на том же кабриолете повез жену во дворец Бельведер, где они поселились и зажили счастливо. По дороге ко дворцу высыпавшие на тротуары варшавяне махали молодоженам шляпами и платками. Константин так обожал жену, что, когда она болела, ночами сидел у ее постели и поддерживал огонь в камине, чтобы она не замерзла. Он повторял в письмах близким и дальним на все лады одно и то же: «Я ей обязан счастием и спокойствием... я счастлив у себя дома и главная причина — жена». Она водила его на веревочке, как легендарная красавица, подчинившая дракона, и иногда мягко выговаривала: «Константин! Надобно прежде подумать, а потом делать. Ты поступаешь наоборот!» И он послушно кивал лысой головой.

Вообще цесаревич был личностью противоречивой. С одной стороны, благодаря своей любви к Жанетте он полюбил все польское, язык Польши стал ему почти родным (он говорил, что даже думает по-польски!). Константин искренне полюбил Польшу, ее культуру и народ, странным образом сочетая любовь к полякам с репрессивными идеями русского самодержавия. Он осуждал разделы Речи Посполитой во времена Екатерины II так смело, что глазам своим не веришь, когда читаешь следующие строки: «Душой и сердцем я был, есть и буду, пока буду, русским, но не одним из тех слепых и глупых русских, которые держатся правила, что им все позволено, а другим ничего. “Матушка наша Россия берет добровольно, наступив на горло” — эта поговорка в очень большом ходу между нами и постоянно возбуждала во мне отвращение... Каждый поляк убежден, что его отечество было захвачено, а не завоевано Екатериной... в мирное время и без объявления войны, прибегнув при этом ко всем наиболее постыдным средствам, которыми побрезгал бы каждый честный человек».