Пленница

Большой такой, никак не привыкну к габаритам. Некоторое время разглядываю затылок, волосы, плечи. Смогу или нет погладить?

Чуть отодвигаю жалюзи и щурюсь на до боли знакомую картину в окне — ослепительное небо, море, почти не различимая линия горизонта. Пара белых будто игрушечных кораблей вдали. И смотрю на это все, и такая дикая радость охватывает, что поделать ничего не могу. Теплое счастье от того, что я все еще здесь. А еще благодарность.

На цыпочках спешу в ванную, по пути чмокнув акиту в лоб.

В шкафчике аккуратно сложены несколько сменных насадок на электрическую зубную щетку, вскрываю одну из них и привожу себя в порядок. На телефоне пара стандартных сообщений от Павла, настроение норовит испортиться, и я пулей возвращаюсь на свое место.

Подползаю к Алтаю, мгновение мешкаю, рассматривая бледные узоры на спине. Снова смотрю на море, на его спину. На море, на спину. Закрываю глаза и... ладно, надо это сделать - нежно целую. Он напрягается, и я обнимаю.

Алтай нехотя поворачивается, и, не открывая глаз, сонно выдает:

- У меня будильник на пять, он еще не звенел.

Сгребает меня в охапку и я зажмуриваюсь. Довольно кстати бережно это делает для его габаритов. А вот членом в мои ягодицы упирается вполне агрессивно. Сердце немедленно ускоряется, поза неудобная, но вырваться не рискую. Вот и утренние обнимашки.

Так. Он хотел... кажется, тепла?

Это так мало, если вдуматься. Но одновременно с этим — вообще всё, что есть.

Вздыхаю. Я его, конечно, не люблю, и вряд ли полюблю когда-нибудь. Но и не предам. Разве этого недостаточно?

Его эрекция становится тверже. Мужской утренний голод очевиден, он невольно будит воспоминания, разливается по телу истомой.

А еще я, кажется, разбудила самого Алтая. Потому что его горячие руки начинают гладить везде и всюду. Как и вчера, он не кидается сразу к груди, но при этом клонит вполне понятно в какую сторону. Исследует плечи, очерчивает пальцем пупок. От мысли о вторжении, внизу живота неприятно сжимается — вчерашняя боль свежа в памяти.

Ствол уже как камень. Алтай заставляем меня прогнуться, и я сглатываю скопившуюся слюну. В этот момент Алтай накрывает ладонями полушария, сжимает пальцами соски, выкручивает. У меня глаза закатываются от удовольствия, я делаю шумный вдох.

- Тебя уже можно любить?

Прямо надо ухом.

Боже.

И да, он использует слово «любить». В данном контексте оно вообще никак не относится к чувствам, наверное, он решил не говорить «трахать», и я с одной стороны благодарна ему за это. А с другой… он как будто обесценивает святое.

- Я не знаю.

Его рука опускается на живот, потом ниже и еще ниже. Алтай бесцеремонно расправляет мои складочки. Затаив дыхание, я чуть раздвигаю ноги, он входит сразу двумя пальцами, я громко выдыхаю, застонав.