План битвы

— Жить будет, — кривится он. — Сотряс небольшой. У тебя всё там устаканилось? Вопросов у следствия нет?

— Да вроде нет. Пройти-то к ней можно?

— Нельзя. Только здесь сидеть.

— А вторая как? Пронькина, которая.

— Она не здесь, в хирургии, наверное или травме… Ну, та вообще натерпелась, конечно, но ничего, поправится. Сейчас говорить не может, гортань пострадала, ну, и психика тоже, наверное.

Надо её предупредить, чтобы не говорила следователю о наших былых отношениях. Зачем лишние вопросы плодить…

— Ладно, Гена, ты иди, — предлагаю я. — А я тут подежурю. Спасибо тебе, что вовремя приехал.

— А тебе за своевременный сигнал. Наташку жалко только.

— Не то слово, — соглашаюсь я. — Она в какой палате, кстати?

— Да, вот здесь прямо, в первой. В отделение заходишь и вот её палата сразу.

— Нет, она одна там лежит, как королевна. Ну чё, правда подежуришь?

— Конечно, правда. Иди, отдыхай.

— В принципе врач сказал, типа ничего страшного, можно домой идти, завтра может её выпишут даже. Так что…

— Ничего, дядя Гена, я посижу.

Гена уходит, а я, приоткрыв дверь в отделение, некоторое время наблюдаю за первой палатой. Туда приходит медсестра, приносит таблетки, а вскоре уходит, и я слышу, как она желает Наташке доброй ночи и говорит, что утром снова придёт.

Подождав, пока медсестра скроется из виду, я делаю три шага, пересекая коридор и оказываюсь в палате. Вхожу и замираю, привыкая к темноте.

— Егор, это ты? — слышу я тихий голос Наташки, такой знакомый и такой дорогой.

— Да, — отвечаю я. — Ты не против?

— А я всё ждала, когда же ты придёшь, — шепчет она. — Мне так много нужно тебе сказать…

24. Конспирация, конспирация и еще раз конспирация, товарищи

Глаза быстро привыкают к темноте, и я различаю очертания предметов. Наташкина кровать стоит у окна. Я тихо подхожу к ней и присаживаюсь на край. Какое-то время мы молчим. Тусклый жёлтый свет, идущий от уличного фонаря, попадает на её лицо, превращая его в светящийся волшебным светом янтарь.

— Ничего, — слабо улыбается она. — Почти нормально, но я не уверена, что это от удара.

— А отчего? — хмурюсь я.

— Может… — она начинает и прерывается на мгновенье. — Может быть, это от того, что сейчас ночь, мы одни и ты сидишь на моей постели очень близко ко мне, и я даже могу чувствовать твоё тепло…

Я беру её за руку, и она снова улыбается.

— Знаешь, в последние дни я много думала и кое-что поняла…

— Не обязательно говорить об этом…

— Нет-нет, я должна сказать. Я поняла, что я такая дура, просто непроходимая идиотка и самовлюблённая эгоистичная курица.

— Что? — спрашиваю я со смехом. — Это ты после удара осознала?

— Нет, ещё до него.