Пять лепестков на счастье

На прощанье Павлину не поцеловал, хоть она ждала. Лишь посмотрел пытливо в глаза и пообещал через два дня заглянуть.

– Плод свой береги. – Голос прозвучал сурово.

Она сначала вскинула голову, гневно сдвинув брови – не того ждала, а потом опустила. Поняла, не хозяйка своей судьбе. Как он скажет, так и будет.

Как будет – Петр Гордеевич и сам не знал. Чувствовал только, что ребенка своего чужим на воспитание не отдаст, да и Павлине не оставит. Если только на первое время. Его кровь…

Дома Любушка была в своей комнате, лежала, пожаловалась на мигрени.

– Отдыхай, душа моя, – сказал он, тихо притворив за собой дверь.

Вот ведь как на свете все складывается. Непросто.

Петр Гордеевич был человеком энергичным, вся его деятельная натура требовала разрешения сложившейся ситуации. Он знал, что надо увезти Павлину подальше от глаз и сберечь жену. А потому два дня спустя утром за завтраком сказал:

– Что-то ты бледна, душа моя, да и мигрени не проходят. Я подумал, надо тебе за город, на дачи, отдохнуть. Пока дни хорошие и лето не прошло.

Она долго не отвечала, помешивала ложечкой чай в чашке.

– А как же мсье Жиль? – поинтересовалась тихо.

– Я уже нашел учителя французского, будет мне переводить.

– Вот как…

– Езжай, Любушка, отдохнешь, развеешься.

– Хорошо.

4

Она сразу поняла, что отъезд на дачу связан с Павлиной. Не могла объяснить, ничего не знала, просто чувствовала. Никак не шла из головы случайная встреча в церкви и недобрый взгляд соперницы. Чем больше Любовь Николаевна вспоминала тот день и саму Павлину, тем больше она казалась ей похожей на мышь. Сильную, жилистую, с маленькими острыми зубками. Вцепится – не отстанет уже. Да и все ее красивое лицо походило на мордочку грызуна. Любовь Николаевна еще там, в театре, заметила, насколько тесно соединились в Павлине красота и безобразие – смотря какой стороной обернется она к зрителям. То хорошенькая, то отталкивающая. Так думала Любовь Николаевна о любовнице мужа, уязвленная и оскорбленная.

Все то хрупкое и правильное, что она создала в последний месяц с желанием новой жизни, вдруг рухнуло. И снова – виноватые глаза Петра Гордеевича. И это его настойчивое желание увезти жену на дачи.

А здесь – скука смертельная, хотя другие веселятся. Август стоял на удивление ясный, если дожди, то без хмурых низких туч. Прольет, наполнит землю влагой – и сразу распогодится. Недалеко от дома, снятого мужем, была березовая роща. Там вечерами устраивали общее чаепитие. Собирались жители всех дачных домиков в округе, ставилось более десятка столов, дымились самовары, пелись песни, появлялись деревенские дети, готовые прислуживать за пятачок.