Питбуль для училки

Что тут еще напишешь?

Сына в машину несла, он хныкал и просто опять уснул, стоило только уложить его на заднее сидение. Передернулась, назвав себя в очередной раз падшей женщиной за то, что уложила сына туда же, где буквально несколько часов назад развратничала с Михаилом. Запах нашей близости все еще мерещился мне в салоне. Запах Михаила Корнилова. Которого не увижу больше никогда.

– Малыш, вставай! – позвала уже перед домом родителей, чувствуя полное опустошение и слабость. Меня тошнило, в голове стало кружиться. Похоже, удар Сергея по лицу был весомее, чем мне сразу показалось. Или это уже нервное истощение. Но пока рано раскисать. – Федюнь, мы к дедуле с бабулей приехали, вставай, сынок.

Федька бывать у моих обожал так же сильно, как терпеть не мог оставаться с матерью Сергея. Так что мои слова сработали, и он сел, протирая глазенки.

– У тебя болит что-то, воробушек? – обернулась я к нему и вдруг осознала, что голос ломается, мне нечем дышать и вот-вот разревусь. Как же он похож на отца, все его черточки взял, моего будто ни капельки. Я это обожала прежде. И так это резало заживо сейчас. Ничего, выдержу.

– Голова, мам, – поморщился он, лохматый, с помятой щечкой.

– Это ты просто спал очень много, родной, вот и болит, – погладила я его по вихрастой макушке, сглатывая ком в горле.

– Так баба Света мне вчера водичку горькую давала, чтоб спал. Я без тебя не хотел. Сказку просил, а она сказала: «Пей и спи».

Ах ты… гадина! Как же так! Внук же тебе родной! А ты его травишь! Зачем? Сериалы твои дебильные смотреть мешал? Почитать на ночь попросил?

Я шумно вздохнула несколько раз, беря под контроль эмоции, и сумела-таки натянуть улыбку.

– Все, никаких горьких водичек больше не будет, воробушек, – пообещала сыну. – Баба Люда тебя сейчас вареньем малиновым накормит и блинами.

– Хочу клубничное и оладушки! – просиял мой мальчик.

– Значит, попросим клубничное! – Мы бодро потопали по дорожке, мощеной плиткой собственноручно папой.

***

– Лен, доча, совсем плохо? – тихо спросила мама, как только налопавшегося оладий с вареньем Федьку папа забрал на улицу. Он на меня только раз при встрече и глянул, стал как туча, обнял крепко, да так и молчал все время.

– Ну… нехорошо… – чисто машинально я схватилась за высокий ворот свитера, еще больше прикрываясь. – Я… мы поживем немного у вас. Можно?"

"– Да оставайтесь хоть на совсем! И не прячь ты уже ! – всхлипнула мама. – Видела я. Как же так, Лен? Он тебя что, душил? Руку поднял? За что, роднуля?

– Мам… сложно все. – Держаться больше сил почти не осталось, и слезы все же прорвались. – У нас все плохо. Очень.

Мама кинулась ко мне, сидящей, обняла, как в детстве, прижимая щекой к своей груди и буквально укутывая в свои теплые руки, укрывая от всего.