Пиранья

Вот в двадцатые годы, когда был каучуковый бум… Вы не слышали про каучуковый бум? О-о… Через наш городок проходила дорога на север, в Урупарибу, а уж там-то был настоящий размах… Дворцы из привозного мрамора, оперный театр, скопированный с какого-то знаменитого европейского, и там пели европейские звезды… А потом бум прошел. Нас это задело гораздо меньше, а вот Урупарибу превратился в город-призрак — со всеми его мраморными дворцами, фонтанами и прочей роскошью. Люди разъехались, город совершенно обезлюдел, разрушается помаленьку, все заросло кустарником и опутано лианами… Вы знаете, я порасспрашиваю. Вдруг да понадобится кому-то толковый водитель или механик. Наши люди, признаться, с моторами возиться не любят, а иногда без этого не обойдешься…

— Буду вам чрезвычайно обязан, — сказал Мазур.

Пока что все вроде бы в порядке. Недалекий малый, словоохотливый и безобидный, который никуда не спешит, наоборот, выражает желание осесть в городке… Не вызывает подозрений, а? Будем надеяться, что так…

Старик снял с доски и протянул ему ключ, прицепленный к огромной деревянной груше с облупившейся синей краской:

— Вот, извольте, сеньор. Второй апартамент. Во-он та дверь. Рукомойник там есть, кровать, разумеется, тоже, а все, гм-м, прочие усовершенствования — в конце коридора. Желаю удачи на новом месте…

— Благодарю, — сказал Мазур.

Отпер указанную дверь, вошел и щелкнул выключателем. Комната была обширной, металлическая кровать, столик и пара стульев — умилительно старомодными. Постельное белье, к его некоторому изумлению, оказалось чистым.

Сунув под подушку кольт с патроном в стволе — вполне уместная предосторожность и для диверсанта, и для лесного бродяги — Мазур плюхнулся в тяжеленное кресло, снял куртку, старательно ее ощупал. Что ж, если не знать, что там зашито, можно принять за непромокаемую подкладку…

Расшнуровав тяжеленные армейские ботинки — приходится лишь посочувствовать здешним армеутам, советские сапоги хоть и неказистые, да полегче — блаженно вытянул ноги и выкурил сигарету, неспешно затягиваясь. Потом погасил свет, подошел к высоченному окну, отвел москитную сетку и чуть приоткрыл правую створку.

Осторожно выглянул, укрываясь за сеткой. С наступлением темноты площадь ожила — там и сям под фонарями прогуливались парочки и целые компании, явственно доносился женский смех, разговоры на непонятном языке. Справа, где размещался здешний ресторанчик — длинный, открытый с четырех сторон навес над двойным рядом столов и лавок — доносились переборы гитары и звуки какого-то иного музыкального инструмента, незнакомого, послышалась песня, слабый звук вылетевшей пробки, перезвон стаканов.

«Здешний Бродвей, — понятливо отметил Мазур. — Ночная жизнь в полном разгаре.